Лукьян лишь что-то невнятно промычал в ответ, не в силах даже улыбнуться. Мы были живы. И это было единственное, что имело значение в эту черную, пахнущую йодом ночь…
* * *
Я лежал на мокром песке, вцепившись пальцами в холодную, липкую крупу, и чувствовал, как земля подо мной медленно покачивается, словно и она решила пуститься в дрейф. Море, эта жадная и соленая бездна, только что выплюнуло нас на берег, но оно не собиралось отпускать так просто. Вода стекала с одежды тяжелыми, ледяными струями, а ночной ветер, пропитанный йодом и злостью, вгрызался в мокрую кожу, как стая голодных псов.
Мое тело колотило. Это была не просто дрожь — это была какая-то дикая, неуправляемая вибрация, идущая из самой глубины костей. Челюсти сводило в судороге, зубы выбивали такую чечетку, что казалось, они вот-вот рассыплются в крошку. Я попытался вдохнуть, но лёгкие, еще не отошедшие от ледяного шока, ответили колючим протестом. В голове пульсировала одна-единственная мысль, сухая и прагматичная: если мы не двинемся в ближайшие десять минут, гипотермия доделает то, что не удалось ни османской галере, ни Мехмеду, ни морской пучине. Мы просто замерзнем здесь, на пороге свободы, превратившись в два ледяных изваяния, припорошенных песком.
— Вставай… — прохрипел я, и мой собственный голос показался мне чужим, словно кто-то тер ржавым напильником по сухому дереву. — Вставай, Лукьян, мать твою за ногу! Сдохнем же…
Лукьян лежал рядом, свернувшись калачиком, и его состояние пугало меня больше, чем собственное онемение. Он даже не пытался сопротивляться холоду. Я заставил себя подняться на четвереньки, а потом и на колено. Каждое движение стоило титанических усилий, будто я был сделан из застывающего бетона. Схватив толмача за ворот мокрой рубахи, я буквально рывком перевернул его на живот. Рубаха на нем висела грязным, холодным пластом. Я содрал ее через голову, не заботясь о том, насколько это больно, и начал растирать его тощую, покрытую гусиной кожей спину куском грубой ткани, которую выудил из своего мешка.
— Ну же, посадский! Работай кровью! — я вкладывал в движения всю оставшуюся ярость. — Не вздумай отключаться, иначе я тебя прямо здесь прикопаю!
Мои ладони горели от трения, а Лукьян начал издавать звуки — тонкий, прерывистый скулёж, переходящий в стук зубов. Звук был таким громким, что, казалось, он разносится по всему пустому пляжу, перекрывая гул прибоя. Я растирал его до тех пор, пока кожа на его лопатках не сменила мертвенную бледность на розоватый оттенок. Это был хороший знак — насос заработал, сердце начало разгонять тепло по жилам. Только когда он сам начал слабо двигать ногами и пытаться оттолкнуть мои руки, я позволил себе на секунду остановиться и вытереть лоб тыльной стороной ладони.