— На два дня растянем, — сказал я, облизывая пальцы. — Воду я в бурдюки набрал из того ручья, что в версте отсюда в море впадает. Горчит немного, но пить можно.

Лукьян кивнул, его щёки впервые порозовели.

Все эти дни, пока мы отсиживались в скале, я восстанавливал в голове карту снова и снова, мысленно оттачивая детали пути.

— Слушай и запоминай, — молвил я серьёзно. — Как восстановишься — двигаемся только ночью. Днем степь прозрачная, как витрина. Конный разъезд увидит нас за пять верст, а мы их — нет. Поэтому расклад такой: ночью пашем, как проклятые, днем — спим в самой глубокой дыре, какую найдем.

Лукьян сглотнул, глядя в темноту, где ухала какая-то ночная птица.

— А если… если они нас заметят?

— У нас есть система сигналов, — я не дал ему развить тему страха. — Два коротких свиста — это «угроза, замри». Хоть змея тебя за задницу укусит, не шевелись. Один длинный — «путь чист, можно вылезать». Повтори.

Лукьян свистнул. Жиденько так, вяленько, неуверенно.

— Сильнее, Лукьян! Чтобы я тебя сквозь шум ветра слышал, а не как комар пропищал.

На пятый день мы оставили наше гостеприимное убежище. Уходили на рассвете, когда туман еще цеплялся за прибрежные скалы. Я чувствовал, как внутри натягивается струна — мы выходили из тени на открытое пространство.

Мы двигались по сухому руслу сезонного ручья. Ранней весной тут, наверное, бурлит поток, смывая всё на своем пути, но сейчас это была глубокая, извилистая траншея, заваленная окатышами и корягами. Идеальное укрытие. Мы шли, пригнувшись, стараясь не поднимать голову выше кромки берега.

Ночные переходы превратились в отдельный вид пытки. Глаза привыкли различать оттенки черного, но ноги… Ноги не желали мириться с рельефом. Степь — это не ровный стол. Это бесконечные сусличьи норы, коварные кочки и скрытые в траве камни.

Каждый шаг — риск. Я слышал, как Лукьян сзади то и дело спотыкается, шипя от боли.

— Семён… — его голос донесся до меня, когда мы сделали привал в неглубокой балке на седьмую ночь. — Кажется, приплыли.

Я обернулся. Он сидел на земле, баюкая правую ногу. Даже в скудном лунном свете я увидел, как распухла его ступня. Мокрая, дырявая обувь и бесконечная ходьба сделали свое дело — старая мозоль лопнула, и рана воспалилась, став багровой и горячей на ощупь.

— Ну-ка, дай посмотрю, — я присел рядом, рана была горячей на ощупь. — Потерпи, посадский. Сейчас мы тебе полевую перевязку устроим.

Я промыл рану водой из бурдюка. Лукьян кусал губы, чтобы не вскрикнуть, когда я аккуратно вычищал грязь. Пальцы мои, привыкшие к грубому труду, действовали на удивление осторожно. Я нашёл в балке подорожник и ещё какую-то горькую траву, которую, помню, Никифор называл заживляющей. Растер их в кашицу, приложил к воспалённой плоти и туго перевязал обрывком своей рубахи.