— До свадьбы заживёт, — я попытался пошутить, но шутка вышла пресной. — Посиди полчаса. Нам до рассвета нужно ещё вёрст пять отмахать. Будем периодически промывать и перевязывать. Опирайся на палку для верности.

На седьмой день небо на севере начало светиться. Но это было не солнце. Это были огни Перекопского вала. Далекие, мерцающие точки костров, рассыпанные по гребню, казались глазами огромного хищника, поджидающего нас в засаде.

Я прижался к земле, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Мы вышли на дистанцию прямой видимости.

— Видишь? — я указал Лукьяну на огни. — Там татарская застава. Это горловина. Если сунемся в лоб — пиши пропало. У них там и пушки, и дозоры конные каждые полчаса шастают.

Обход занял у нас двое суток. Это было время, которое я предпочел бы забыть. Мы ушли далеко на восток, туда, где берег полуострова рассыпался на тысячи мелких островков, солончаков и лиманов. Гнилая вода Сиваша пахла серой и застоявшейся смертью.

Мы шли по колено в липкой, серой жиже. Соль въедалась в каждую царапину на коже, заставляя мышцы дергаться в судорогах. К вечеру первого дня наши тела покрылись белесыми разводами, а кожа чесалась так, что хотелось содрать её ногтями.

— Семён… воды… — Лукьян едва передвигал ноги. Его голос стал похож на шелест сухой травы.

Воды не было. В лиманах она была такой соленой, что от одного глотка можно было выплюнуть почки. Наши бурдюки опустели еще утром. Я сам чувствовал, как язык прилипает к нёбу, превращаясь в кусок сухого дерева. Впервые за весь путь я почувствовал настоящий, первобытный ужас. Это был страх не перед татарской саблей или турецкой пулей. Это был страх перед пустотой внутри себя. Жажда — самый честный и безжалостный враг. Она вымывает из тебя человека, оставляя только измученное животное.

Но на девятый день, когда я уже начал видеть в мареве солончаков призрачные оазисы, почва под ногами наконец стала твердой. Мы выбрались на северную сторону перешейка.

Я поднялся во весь рост, шатаясь от слабости. Перед нами, насколько хватало глаз, расстилалось оно. Дикое Поле. Бескрайнее, серебристо-серое в лунном свете море ковыля, колышущееся под ночным ветром. Оно было пугающим в своем безмолвии и в то же время невероятно прекрасным. Это была территория абсолютной свободы и абсолютной опасности.

— Гляди, Лукьян, — я указал рукой в эту бесконечность. — Вот он. Наш последний рубеж.

Лукьян упал на колени, глядя на колышущуюся траву. Мы прошли Крым. Мы обманули Перекоп. Теперь между нами и домом была только степь — великая, хищная и свободная. И я знал: мы пройдем и её. Чего бы нам это ни стоило. Ёпта, мы почти дома.