Пусть придумывают. Им это нужнее, чем ей.
Взгляд она не поднимала: испуганные глаза в пол убедительнее любой улыбки. Слеза под ресницей, лёгкая дрожь губы и вот уже весь зал готов записать её в нежные, ранимые, тонкие натуры. Плевать, что о присутствующих она сейчас думала примерно то же, что о надкушенных яблоках на пиршественных столах: красиво поданы, но гниль всё равно чувствуется.
Особенно если знать, кто смотрит.
Шаги ворвались в поле зрения:тяжёлые, гулкие, решительные. Перед ней вырос Талегон: золото, ленты, сюртук, в котором ткань капитулировала под весом плоти. Лицо румяное, обидно одутловатое. Виски блестели от пота, будто кто-то полил его из кувшина ради торжественности. Глаза маленькие, поросячьи, но блестящие от общей влажности организма. Он смотрел с выражением, которое сам, вероятно, считал благородным волнением. На деле это было что-то между «как поживает ваша тётушка» и «можно я попробую в вас вцепиться». Он, кажется, даже репетировал его перед зеркалом. Зеркало, надо думать, треснуло ещё на второй фразе.
— Леди Айрис, — выговорил он с торжеством, уместным при вручении медали или объявлении отставки, — как приятно вас видеть вновь. Надеюсь, сегодняшний день не утомил вас?
Айрис чуть склонила голову. Взгляд потупленный, скромный, на грани обморока. Она выдержала паузу, заставляющую собеседника первым засомневаться:
— Милорд, тут такое… Я… Простите, мне нужно немного воздуха, — голос дрожал, как тонкое стекло. Всё остальное было маской, отточенной до последней складки лифа. А внутри: «Только не тронь. Только не дыши рядом. Ещё вдох этой смеси пота, амбры и самодовольства и меня действительно вырвет на твой сюртук».
— Вы немного растеряны? — его голос тянулся пересахарившимся мёдом. Он склонился ближе: — Это естественно. Такие приёмы утомляют даже искушённых дам. Особенно когда приходится думать о вещах серьёзнее. О семейных владениях, например. Я слышал, в вашей провинции удивительно богатые россыпи. Отец уверял, что даже южные князья не могут похвастаться таким запасом золота.
Айрис сильнее прижала конверт, будто только он удерживал её от падения в обморок. Лицо оставалось бледным, взгляд чистым, почти девичьим, с тенью испуга, который у приличного исповедника вызвал бы желание отпустить грехи заранее. И всё же в этом испуге теплилось что-то странно-сладкое: соблазн в облике жертвы.
— Ох… я… — голос дрогнул, как у той, что вот-вот проболтается и сразу раскается. — Я вышла… и там, в дамской комнате… была женщина. Не служанка, и, думаю, не из гостей. Очень странная. Она выронила письмо, — Айрис отвела взгляд, будто память о случившемся была ей непереносима. Пальцы на конверте дрогнули. — И… я увидела имя господина Менелдина. Я не хотела! Правда. Просто это так неловко. Если кто-то решит, что я его читала… Мне стыдно. Очень. Я ведь совсем не собиралась…