Айман откинулся в кресле и провёл пальцем по краю записки. Бумага чуть прилипла к коже, словно и вправду несла остатки липкого. Мотыль не писал напрямую: слишком много глаз и ушей там, где старым псам подают свежую кровь в фарфоровых плошках. Но стиль был безошибочен. «Угостили новым, с юга» означало ровно одно: новый исполнитель пришёлся по вкусу. А «попросят повторить», значит, не просто понравился, а встал на роль, которую Айман отвёл ему ещё до личного знакомства.
За дверью канцелярии поднялась суета. Сначала гул, потом резкие женские крики, излишне звонкие для этого этажа. Кто-то из писцов попытался загородить путь, кто-то выкрикнул:
— Барышня, туда нельзя! — и, разумеется, опоздал, потому что весь чиновничий мир держался именно на таких людях: они всегда знали, что нельзя, через полшага после того, как это уже случилось.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась дочь Карнара: рыхлая, массивная, с поросячьими глазками и руками, сложенными в суетливый, почти молитвенный жест. Грудь ходила ходуном от беготни и ужаса.
— Там… ваша Айрис…— выдохнула она, хватая воздух, будто коридор лично отказал ей в снабжении. — Кажется, она… почти умерла.
Она запнулась, но Айман уже поднялся. Не резко, без лишнего жеста, просто в комнате вдруг стало понятно, что он больше не сидит. Движение произошло на миг раньше, чем следовало бы. Канцелярия замерла, как хорошо обученный организм, внезапно вспомнивший, где у него главный нерв.
— Где? — спросил он. Голос звучал спокойно, но в гладкости появилась трещина: между вопросом и выдохом не осталось привычной паузы. Девица сглотнула и выдавила:
— У папы. В кабинете. Талегон повёл… я думала, просто прогулка, но она такая…— дальше он не слушал, потому что продолжение уже не имело практической ценности, а эмоциональную ценность он предпочитал считать вредным налогом на разум.
Он шёл. Каждый шаг оставался сдержанным, но чувствовалось больше угрозы, чем в беге. Айман уже понимал: Айрис не падала в обморок от духоты, волнения и нежной девичьей организации. Любая её слабость, если она видима посторонним, скорее всего, рассчитана до паузы. И всё же пальцы сжались крепче, чем нужно.
На одно дыхание задержалась мысль: если вдруг это не игра. Он задавил её сразу, потому что даже внутренний сбой не обязан становиться событием. Особенно в нём.
***
Кабинет Карнара встретил полумраком. Тяжёлые шторы пропускали свет полосами, деля пол на длинные церемониальные тени. Пахло бумагой, железом и терпением. На низком кресле сидела Айрис, бледная, почти прозрачная, с кружевным платком у губ. Поза была сдержанная, извиняющаяся, готовая раствориться в стенах. Слабость ровно в мере, чтобы её заметили, но не в той, чтобы посчитать сценой. Очень тонко. Очень опасно.