В её взгляде читалось ясное, почти дерзкое: «Да. Именно об этом ты сейчас думаешь».
Тепло рта сомкнулось вокруг пальца почти до основания. Язык скользнул вдоль, коротко, точно, вызывающе. Затем прикус, чёткий, с тонким намёком на боль, ровно на грани, где удовольствие и предупреждение сливаются.
Ход.
Айман ощутил, как внизу живота резко кольнуло: ярость, жажда и похоть сплелись в один тугой, раскалённый узел. Захотелось её здесь и сейчас: посадить на этот же стол, задрать платье и стереть всю эту изысканную дерзость одним единственным движением. Мысль была грязной, примитивной и слишком реальной.
Нет.
Айрис отпустила его так же неторопливо. Зубы скользнули по коже, оставляя лёгкий, чувствительный след, и только после этого она выпрямилась. Вино блестело на её губах, словно свежая кровь. Она встала со стула с безупречной грацией, будто ничего не произошло.
— Я же сказала, дядя: разберусь, — произнесла тихо, почти заботливо. — Или вы сомневались?
Айман не ответил. Рука застыла в воздухе, на тонкой грани, где прикосновение уже закончилось, но ощущение всё ещё держало кожу в плену. Он шагнул ближе. Пальцы легли ей на талию, с уверенностью, с какой держат уже почти завоёванное, но ещё не до конца открытое. Ладонь скользнула по изящному стану, стирая невидимые границы между ними. Не вожделение — претензия на владение.
— Осторожнее с зубами, — произнёс он негромко, с хрипловатой полуулыбкой, в которой сквозила тёмная насмешка. — Если уж прикусываешь — делай это до конца.
Его большой палец слегка нажал на изгиб талии, притягивая её ближе, пока расстояние между их телами не превратилось в едва ощутимое напряжение. Тепло его ладони проникало сквозь ткань, ровное и тяжёлое. Айрис стояла неподвижно, но он чувствовал, как под его пальцами едва заметно напряглись мышцы её спины, ответ на вызов. Айман наклонился чуть ниже, голос опустился до низкого, почти интимного регистра:
— Потому что в следующий раз я могу ответить взаимностью. И тогда, милая племянница, тебе придётся очень убедительно объяснять, почему ты не остановилась первой.
— А вы не боитесь, что я откушу что-нибудь раньше, чем окажусь под вами?
Айман усмехнулся, будто пробовал вкус дерзости. Прищурился и, кажется, действительно представил:
— Только если заранее обовьёшь меня бёдрами. Чтобы укус был к месту.
Он развернулся и направился к двери с выученной неторопливостью, позволявшей не оглядываться. Не требовалось. Он знал: её взгляд приклеился к его спине. Из понимания, что партия не завершена.
— Завтра будет длинный день, — бросил он через плечо. — Когда будешь делать лицо, выбери то, от которого Талегон захочет проснуться рядом. И поверит, что это была его идея.