— Айрис. Сюда. Быстро.
Голос не был громким, но воздух послушался. Марта подтолкнула Айрис вперёд. Она вошла без лишнего жеста и закрыла дверь с размеренной неторопливостью. Остановившись у порога, она подняла руку, указала в сторону коридора и едва заметно шевельнула губами:
— Марта.
Айман кивнул, обошёл стол, распахнул дверь и произнёс почти вежливо:
— Марта, прекрати подслушивать.
Служанка дёрнулась, будто её обожгли, и исчезла с достойной быстротой. Айман закрыл дверь. Медленно. Повернулся. Их взгляды встретились сразу, без обходных траекторий. Теперь всё происходило в пределах одного помещения. Без спасительной возможности откатиться к роли.
— Сядь, — сказал он коротко и указал на стул для гостей. Интонация оставалась вежливой, но под ней слышался приказ: по месту, без обсуждений. Айрис слегка повела плечом:
— Дышите глубже, дядя. В вашем возрасте волноваться опасно для сердца.
Голос ленивый, усмешка почти обыденная, но подчинилась она сразу: прошла к стулу и села на самый край. Колени вместе, руки сложены. Всё идеально вежливо, если не знать, кому именно она это демонстрирует. Айман опустился на край стола прямо перед ней. Не вторгался, но полностью занимал пространство. Взгляд стал прозрачным: раздражение выгорело, осталась структура анализа. Состояние, где эмоция уже израсходована и начинается действие.
Айрис опустила взгляд. В голове всё ещё звучало: «двенадцать лет и не призналась». Она помнила рассказы матери: Марилен всегда была влюблена в Аймана. Безнадёжно, бесповоротно, почти унизительно. Добивалась его упорно, не отступая даже тогда, когда нежелание слышать «нет» становилось уже уголовно-бытовым. Раньше это казалось семейной легендой. Теперь — нет. Теперь это было фактом, вывалившимся из брачной гнили с характерным звуком.
— Что ты скажешь в своё оправдание? — спросил Айман ровно. Вопрос формально позволял говорить, но уже содержал итог. Айрис чуть повела плечом:
— Ну… оно само. В смысле — он сам. Талегон. Я не давала ему особых сигналов, если не считать сигналом лицо, которое он, как выяснилось, трактует как «пожалуйста, начни вести себя как неловкий фарс».
— Я видел. Но и ты хороша.
— Я хотела вас немного подразнить, дядя, — призналась она почти легко. — Не думала, что вы настолько щепетильны в вопросах морали. Хотя вы становитесь поразительно серьёзны каждый раз, когда в комнате появляется чужая слюна.
Он не повысил голос, только сдвинулся вперёд ровно настолько, чтобы дистанция стала телесной.
— Щепетильность здесь ни при чём. Ну и как оно? — вопрос задан, как спрашивают о погоде после плохой ночи.