Она медленно повернулась. В глазах было тонкое удовлетворение от чётко сработавшей провокации и отблеск триумфа, почти незаметный, но для него слишком ясный.
— Ну ты же прибежал, — сказала она ровно. — Как по свистку.
Айман сложил руки на груди и промолчал. Она была права. Не в словах даже, а в лёгкости, с которой их произнесла. Будто поводок и правда лежал у неё в пальцах, хотя она не двигала рукой. Это бесило до дрожи. Ещё секунда и он сорвётся, ответит слишком резко, признает этим её победу. Поэтому он промолчал. Айрис, странным образом, не стала добивать. Смотрела в окно, потом заговорила тише, уже без колкости:
— Я не планировала спектакль. Просто твоя жена — это нечто. Иногда меня пугает, что у нас с ней общие предки. Сначала лавандовое печенье, потом речи про женские секреты, первую брачную ночь, сестринскую близость. Когда Марилен уехала почти тайком, стало ясно: ловушка закрылась. Оставалось выбрать, как в неё войти: по глупости или по вежливости.
Айман слушал, не перебивая. Теперь схема собиралась без скрипа: Марилен, уверенная в собственной хитрости, Хариленша, мягко подталкивающая к ночёвке, Калдорон, заранее довольный, родственницы, превращённые в ширму. Всё красиво, чисто, почти невинно. Настолько невинно, что хотелось вымыть руки.
— Я ждала, — сказала Айрис, не глядя на него. — Даже когда уже почти перестала.
Ни одна уважающая себя леди, конечно, не должна ждать так: снаружи спокойная, внутри — до смешного упрямая, с надеждой, которую стыдно признать даже в порядке внутренней переписи. Но она ждала. И теперь сказала это вслух.
— Пришлось бы играть отравление, — добавила она сухо. — Хоть что-то, чтобы отвадить Калдорона. Он был излишне уверен в исходе. Я бы даже сказала, с избытком.
Айман глубоко вдохнул. Айрис стала пленницей собственной безупречной маски: слишком хорошо играла согласие и теперь не могла сбросить роль без ущерба. Марилен, разумеется, внесла посильный вклад в катастрофу: сыграла в светскую интригу с изяществом подвыпившей куртизанки, назначенной руководить осадой.
Айрис молчала: лицо спокойное, взгляд в окно, пальцы сжаты чуть сильнее нормы. Он не подгонял. Уже перед воротами она чуть повернулась и коснулась его пальцев. Неуверенно, почти невесомо. Он не отдёрнулся. Не перехватил сразу. Этим и разрешил.
— Прости, — выдохнула она. — За всё. Кроме тебя.
Он повернул ладонь и замкнул её пальцы в своих. Мягко, без усилия. Он повернул ладонь и сомкнул её пальцы со своими. Жест получился странно честным: редкая, непривычная нежность без привычной бухгалтерии власти. Айман промолчал, но рука держала её легко и надёжно, оставляя между ними ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы это всё ещё называлось выбором.