***
Марилен металась в прихожей, когда они вошли, словно курица перед грозой: то ли в панике, то ли ради зрителей. Амрит стоял в стороне и видел всё без семейных иллюзий. Слуги вообще знают о доме больше, чем дом готов признать. Они слышат шаги, паузы, хлопки дверей, вздохи за завтраком, голоса после полуночи и умеют отличать любовь от привычки, а привычку — от брака, заключённого с помощью фамилии, слёз и подозрительно вовремя случившейся беременности.
Амрит служил ещё когда госпожа Марилен и господин Айман были подростками, поэтому удивляться давно перестал. Марилен всегда жила громко: если страдать — так с лестницы, если радоваться — на весь этаж, если совершать ошибку — непременно из лучших побуждений и с последующей лекцией пострадавшим. Айрис была другой. Тихая, умная, сдержанная. При ней господин менялся. Госпожа этого, конечно, не замечала. Ей вообще плохо давались явления, не сопровождавшиеся веером, рыданием или заказом новой ткани.
— Ну наконец-то! — воскликнула Марилен и бросилась к Айрис с горячностью актрисы третьего ряда, внезапно получившей главную сцену. Она облепила племянницу поцелуями, причитая о страшном волнении, будто всё случилось по злой воле судьбы, а не потому, что она лично открыла дверь ловушке и ещё пожелала ей доброй ночи.
Амрит принял камзол у Аймана, аккуратно сложил его на руку и отметил: порядок почти вернулся. Господин дома. Девушка при нём. Баланс восстановлен хотя бы на пару вдохов. Дальше, разумеется, вмешалась госпожа.
— Ты только подумай, Айрис! Ночевать в доме жениха, при родне, при всём свете! Пусть даже с благими намерениями — это недальновидно, девочка. Очень недальновидно. Чем ты думала?
Амрит почти задохнулся, то ли от негодования, то ли от смеха. Айман раздражённо выдохнул, по его взгляду стало ясно, что ещё одно слово, и вдовство снова перейдёт из теории в хозяйственную практику. Айрис стояла тихо: голова склонена, губы поджаты, вся — воплощённая виноватая послушница.
— Да, тётушка, — сказала она мягко. — Вы совершенно правы.
Только Айман заметил, как дрогнули уголки её губ. Она едва удержалась от смеха. Или от убийства. В их семье эти реакции стояли подозрительно близко. Он взял её под локоть — лениво, почти невзначай, но так властно, что спорить не пришло бы в голову даже Марилен в состоянии полной нравственной готовности. Движение выглядело естественным, светским, почти заботливым. Смысл был прост: дальше я сам.
Амрит закрыл за ними дверь кабинета и задержался в прихожей. Марилен поджала губы:
— Конечно, влетит… сама виновата… надо было думать, — пробормотала она и величественно зашагала наверх, оставляя за собой тяжёлый след духов и лёгкий шлейф драмы, разыгранной для единственного благодарного зрителя — себя.