— Она всё равно придёт, — обречённо простонала Айрис. — Будет ждать. Под дверью. Статуя долга и подозрения. Ты полезешь в окно?
Айман задумался. Картина сложилась без труда: Первый помощник канцлера, знатный человек, участник тайных советов, ползёт по карнизу второго этажа, сапоги в одной руке, достоинство в другой, ради десяти лишних минут с девушкой, которая обещала вышить платок другому мужчине. Исторический масштаб, конечно. Почти летопись. Вместо героизма он перекатился, сел, зевнул и потянулся:
— Доброе утро, моя девочка.
И встал. Медленно, тяжело, с видом высшей милости, оказанной её нервам. Айрис вспыхнула, метнулась к окну, будто за ставнями заседал Совет военной безопасности Миренора, и распахнула их, впуская сквозняк и хоть какую-то надежду на охлаждение ситуации.
— Всё надо выветрить, — пробормотала она. — До последнего.
Айман лениво накинул рубашку, даже не утруждаясь застегнуть. Всё равно придётся зайти к себе, привести фасад в порядок и снова стать человеком, который двигает лордов, Советы и зерновые потоки, а не босым нарушением приличий в чужой спальне.
— Знаешь, ночью ты была куда милосерднее, — протянул он. — Особенно когда оказалась поперёк постели. И поперёк меня. Великолепный удар в нос, кстати. Для размера твоей руки удивительно меткий.
— Я не разваливалась!
Айрис шагнула от окна, но халат был лишь накинут. Ткань соскользнула с плеча, сорочка тонко обрисовала фигуру, и движение вышло таким неосторожно-соблазнительным, что Айман немедленно признал его чистой агитацией, пусть и непреднамеренной.
— Разумеется, — лениво сказал он. — Я спал на животе исключительно из любви к искусству. Моя змейка решила, что так правильнее: врезать мне носом в плечо, сбросить одеяло, забраться поперёк постели, занять половину территории и удерживать меня ногой, как заложника. Всё это с такой невинной мордочкой, что любой поверил бы. А утром — возмущение из-за северного недо-родственника и уверенность, что воспитанный человек должен уйти, — он чуть склонил голову, и насмешка в глазах сменилась опасно-откровенным светом. — Прости, Айрис. Но именно в такие моменты я влюбляюсь в тебя заново.
Именно тогда, нарочно или спасительно, щёлкнула ручка. За ней последовало дёрганье. Голос снаружи прозвучал тревожно, заботливо, с сипотцой:
— Леди Айрис? Милочка, дверь заперта! Всё в порядке? Что случилось?
Айрис застыла у окна, будто подстреленная. Взгляд метнулся к Айману — короткий, почти отчаянный, адресованный единственному человеку, который мог разрешить катастрофу, им же, собственно, организованную: