«…в свете вашего временного отсутствия Совет просит уточнений по ранее обозначенным инициативам. Подразумевающийся дисбаланс может быть устранён при конструктивном обмене мнениями…»
— Боже мой, — мягко проговорил Айман. — Он уже умудрился создать дефицит из собственной уверенности, — он сложил письмо пополам. Потом ещё раз. Передал Амриту, не поднимая взгляда. — Сожги.
К утру третьего дня у входа расставили стулья, диванчик из малой гостиной и добавили ещё одного слугу для чая. Люди шли с пергаментами, устными распоряжениями, воспоминаниями о некогда сказанных фразах и главным вопросом, обёрнутым в разные формы: что бы сказал Айман? Одни приходили за ответом. Другие за оправданием. Третьи просто хотели заранее стоять ближе к той стене, которая, по их чуткому ощущению, не рухнет первой.
Он лишь советовал. И все, кому предстояло выжить, слушали. Советы, как обычно, были добровольными примерно в той же степени, что и существование империи.
Таргон появился на четвёртый день, ближе к вечеру. Он пришёл с папкой, двумя аккуратными списками и лицом, где уже проступала опасная семейная болезнь: желание раскладывать происходящее по полкам, категориям и внутренним приговорам. Не лечится. Передаётся через травмы, книги и слишком раннее знакомство с политикой. Иногда ещё по крови, но там уже совсем дурная бухгалтерия.
Айрис, увидев его в дверях кабинета, на миг смягчилась. Потом вспомнила, что в этом доме нежность без присмотра быстро превращается в политический актив, а любой тёплый взгляд может быть вписан в расходную ведомость.
— Таргон? — спросила она. — Ты теперь тоже часть очереди за советом?
— Надеюсь, нет, — ответил он сухо. — Очередь организована плохо.
— Продолжай, — Айман поднял взгляд от карты. С интересом. Таргон подошёл к столу и положил папку перед ним.
— Я разложил визиты за последние три дня по темам. Снабжение, армия, северные связи, дворцовые слухи, частные просьбы, которые на самом деле не частные. Отдельно отметил тех, кто пришёл не за решением, а засвидетельствовать лояльность. Их больше, чем кажется. И меньше, чем хотелось бы.
Айрис посмотрела на него с тихой гордостью, немедленно замаскированной под усталую насмешку. Айман открыл папку. Пробежал глазами первую страницу. Вторую. На третьей угол его губ едва заметно дрогнул.
— Неплохо.
Для Аймана это звучало почти как семейное благословение, только без объятий и прочих антисанитарных проявлений чувств. В этом доме признание выдавали дозированно, чтобы никто не привык к хорошему, не размяк и, не дай боги, не начал требовать что-нибудь ещё. Например, тепла. Или справедливости. Совсем уже распустились бы.