Айрис вошла к концу разговора. Дверь за ней закрылась тихо: новости уже добрались до дома, и тревога успела открыть там маленькое представительство с постоянным штатом. Она посмотрела на Аймана вопросительно, без слов. Он едва заметным движением ладони ответил: всё под контролем. Лишь тогда Айрис подошла проводить будущую свекровь. Леди Харилен позволила поцеловать себя в щёку, одарила будущую сноху вежливой улыбкой и удалилась, оставив после себя инспекцию. Даже пыль, вероятно, почувствовала себя недостаточно благородной для северных стандартов и приуныла где-то под консолью.
Айман не успел налить вина, как Амрит доложил о новых гостях: один из лордов Совета, курировавший северную логистику, и двое старших офицеров из проверенных. Люди, от которых зависели обозы, хлеб, дороги и способность армии не сдохнуть раньше врага. Мелочь, если слушать дворцовых ораторов. Основа государства, если спросить желудок. Желудок, в отличие от Совета, редко ошибается в приоритетах.
Это было только началом.
На следующий день поток сгустился. С утра явился придворный лекарь: формально с отчётом по линии благотворительных сборов, фактически с подборкой дворцовых слухов из углов, где даже свечи коптят осторожнее и сплетня надевает перчатки. За ним пришёл канцелярист из военной интендантской службы, «случайно проходивший мимо» с папкой, из которой торчала просьба, не оформленная, но уже готовая к исполнению, как большинство незаконных решений в этом мире.
Потом ещё двое, затем трое. К обеду слуги начали наливать чай с бездумной скоростью госпитальной процедуры. Дом, в сущности, стал приёмной власти, только без таблички и с лучшими занавесками. А главное, без Мардона, что уже само по себе благотворно сказывалось на воздухе.
После двух часов непрерывных визитов к дому подошёл мальчишка лет десяти: босой, с грязной щекой и свёрнутым в кулак листком. Он держал бумагу двумя руками, как королевскую грамоту, но споткнулся на ковре в прихожей и едва не уронил собственную историческую значимость. Историческая значимость, впрочем, тоже была босая и не слишком устойчивая.
Айман заметил сцену сквозь открытую дверь и слегка поднял палец.
Мальчик вошёл, словно в зал суда, и молча протянул записку. Бумага была смята, чернила расплылись от дождя, но несколько слов всё ещё можно было разобрать. Айман прочёл, сложил лист вчетверо и положил на край стола.
— Накормить, — сказал он Амриту. Мальчик моргнул. Видимо, государственная машина в его воображении выглядела иначе: больше крика, меньше супа.
Ближе к ужину Амрит бесшумно положил на стол узкий свёрток бумаги. Запах сырых чернил выдавал спешку. Айман развернул письмо, но сначала провёл пальцем по краю, отсрочивая удовольствие. Почерк был знаком. Манера тоже: напыщенная витиеватость, за которой тревога топала сапогами по лакированному полу и старательно делала вид, будто это всё ещё достоинство.