— Я советую вам, милорд, — произнёс Айман благожелательно, — выбирать выражения, когда речь идёт о моей племяннице. Особенно при свидетелях. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из нас оказался в положении, где за слова приходится отвечать не политически, а лично.
Мардон сбился с дыхания. Поправил край плаща, будто ткань внезапно стала виновата в происходящем. Классическая мужская защита: если рушится власть, надо обвинить гардероб.
— Это… политическая риторика.
— Именно. Оставим её в рамках.
Начальник Тайной Стражи заговорил, явно пытаясь вернуть разговор, где ещё можно было выжить, желательно с неповреждённым лицом:
— С сегодняшнего дня инициировано расследование. В первую очередь ваших связей с южными гарнизонами, северными поместьями…
— С Востоком, — нетерпеливо перебил Мардон. — Я не сомневаюсь, что ты связан с контрабандой. Золото и железо Эреннэлда исчезают из отчётности, цифры не бьются.
Айман слушал с лёгким устойчивым раздражением: гнев был бы слишком живой роскошью. Это была усталость мастера от плохой игры, от дешёвого сценария, где злодей уверен, что оригинален, потому что повысил голос на полтона. Всё, что говорил Мардон, укладывалось в схему, прочитанную заранее вдоль, поперёк и по диагонали. Хотелось уже закончить, пожать руку, запомнить, какой платок потом пустить на обработку вином, и уйти к более интересным интриганам. Но правила требовали доиграть. Власть, как и сифилис, редко исчезает сама, если не довести курс до конца.
— В таком случае, — произнёс Айман, будто продолжал расчёт и лишь из вежливости озвучивал его вслух, — полагаю разумным предоставить мне отдых на время расследования. При необходимости я явлюсь по первому требованию: дам показания, предоставлю документы, встречусь с комитетами. В остальном целесообразным представляется приостановить мою работу в канцелярии и Совете.
Он сказал это как о готовом факте, которому требовалась только чужая подпись. Мардон закряхтел от неожиданности. Он собирался вывести Аймана, хотя бы временно, ради демонстрации порядка. Но не ожидал, что ход прозвучит из уст обвиняемого. Айман сам сделал шаг в сторону, заботливо освобождая место, где теперь могли падать остальные. Очень щедро с его стороны. Благотворительность, если считать чужое политическое самоубийство общественной пользой.
Шелест бумаг подсказал: пора ставить точку. Начальник Тайной Стражи извлёк документ об уведомлении и подал Айману с заметным облегчением, но с поспешностью: трусость в мундире, облегчение на службе, достоинство с одышкой.
Айман развернул лист, пробежал глазами. Всё в рамках. Даже изящно. Формулировки выверены почти так, словно он сам когда-то продиктовал их от имени третьих лиц и получил за это благодарность от системы. Он взял перо, макнул в чернильницу и размашисто вывел подпись. Она заняла почти треть строки. Красиво. Нарочито. Подпись не уходящего, а дающего фору. Почти любезность. Почти пощёчина.