— А я боюсь, — внезапно признался Калдорон. — Вдруг ты мне откажешь. Прямо тут, посреди всех. Вот так — под музыку.
— Не говори глупостей, — прошептала Айрис мягко, поглаживая его предплечье. Рука помнила и ложку у котла, и движение в танце, и то, как надо прятать дрожь, если она не вписывается в образ. — Как я могу тебе отказать?
Голос прозвучал убедительно. Калдорон всё равно не выпускал её руку и тревожно вглядывался в лицо, будто искал официальный талон на спокойствие. Потом наклонился ближе и понизил голос:
— Я слышал, сегодня, когда ты... ну, вышла кормить людей… кто-то к тебе приставал? С какой-то побрякушкой? Мерзкий, говорят, тип, — он говорил по обрывкам и действительно волновался. Красивый, воспитанный, добрый в пределах своего класса, тщательно отполированный набор достоинств, ещё толком не встречавшийся с жизнью без лакового покрытия. Калдорон сжал её руку чуть крепче. — Жаль, что я не смог пойти с тобой. Этот командир... — он поморщился, будто извиняясь перед её праздником за собственную службу. — Думал, всё будет спокойно. Но ты ведь была там совсем одна. Среди всей этой… — он поискал слово, — ...челядной толпы.
— Я была не одна. Со мной была охрана, — Айрис повернулась к нему без обиды. Калдорон чуть отпрянул внутренней уверенностью, но яснее не стал:
— Просто… если бы я был там, — повторил он упрямо и бессмысленно, — было бы спокойнее. Для тебя.
— Если бы ты был там, — спокойно, без нажима, сказала Айрис, — ты бы знал, что тот человек принёс мне кулон моего отца. Сказал, что нашёл его на побережье Анхерры.
Он моргнул. Медленно. С тяжеловатой сосредоточенностью человека, которому только что выдали чужую боль без пояснительной записки.
— Кулон?.. — он не понял сразу. — Твой...э-э-э… твоего отца?
Айрис кивнула и снова посмотрела вперёд, на танцующую пару у колонны. В зале смеялись, разливали вино, поправляли перчатки. Мир продолжал работать, мерзавец, без малейшего учёта частных катастроф и прочих личных заявлений о несогласии с реальностью. Калдорон опустил голову, кашлянул:
— Прости. Я… Я не…
И впервые по-настоящему замолчал. Он не знал её. Ни мёртвых, ни тех лиц, что стояли между ней и этим кулоном, как между человеком и нормальной жизнью. Рядом с ней стоял мужчина красивый, внимательный, ровный и совершенно чужой. Мужчина, с которым ей, возможно, предстоит прожить жизнь, даже не спросил, что значит находка, принесённая шантажистом. Он испугался другого: что его не позвали, что он не присутствовал, что ему не досталась роль защитника. Классовое воспитание вообще тонко вышивает по слепоте.