Калдорон коротко улыбнулся, по-настоящему обрадовался. Его взгляд скользнул к шкатулке в руках Аймана:
— Полагаю, это тебе. Подарок. На день рождения.
— Или к помолвке, — пожала плечами Айрис, будто речь шла о незначительном предмете, а не о потенциальном новом витке её личной катастрофы в дорогой упаковке.
— Сомневаюсь, — пробормотал Калдорон и вовремя проглотил что-то в духе «главный подарок — ты сама». Организм проявил редкую мудрость. Не хватало только, чтобы Айрис решила, будто её уже мысленно оформили трофеем с ленточкой и внесли в семейную опись вместе с серебром и сезонными тканями.
Калдорон заметил и другое: одним взглядом Айман заставил Марилен осечься. Короткий, отточенный, хищно-холодный взгляд поверх плеча. Марилен сбилась на полуслове, буркнула что-то жалобное и отступила, чуть оступившись, словно сама испугалась собственной смелости и того, что эта смелость не подкреплена ничем, кроме привычки быть шумной. Айман обошёл жену без интереса, не грубо, хуже: как неудачно поставленную мебель, которую никто пока не вынес только из приличия, и подошёл к счастливой паре.
Он кашлянул. Один раз. Глухо, точно метил не в уши, а в ритм зала.
Этого хватило. Ближайшие гости замолчали и обернулись, внимание по цепной реакции потекло к нему, как вода к углублению. Меньше минуты, и весь зал снова сосредоточился на Аймане, на змеевиковой шкатулке, на невесте, которая вроде бы должна была быть главным действующим лицом, но внезапно уступала центр сцены без официального приказа.
Айрис внутренне фыркнула. Этого в плане не было, она бы знала. Айман не любил сюрпризы, даже собственные. Но на импровизацию происходящее не походило. Она чуть сузила глаза, глядя на шкатулку и на него. Он что-то задумал. И ей это не нравилось уже по форме упаковки, что само по себе было плохим знаком. Айман выждал, пока тишина окончательно обовьёт зал. Все ждали тоста, благодарности, очередного витка светской игры. Он заговорил спокойно, неторопливо, с той ясностью, от которой любое слово становилось знаком, а любой жест, записью в реестре чьей-то дальнейшей судьбы.
— Моя племянница, — начал он, глядя поверх толпы, будто обращался ко всем, но на самом деле только к ней, — в этом году настояла на том, чтобы вместо личных подарков все желающие сделали пожертвования. И это, безусловно, достойно. Но, — он выдержал паузу, — оставлять мою девочку без подарка в её день рождения показалось мне... неправильно.
«Девочка» разрезало воздух тише ножа, но больнее. Айрис внутренне вздрогнула. Он никогда не говорил так публично. Это было их, в полуночной тишине, на грани дыхания и касания, там, где слова уже не служат приличию, а служат только власти и слабости. А теперь оно прозвучало здесь, среди гостей, под потрескивание свечей и шорох тканей. Ударило глубже, чем следовало позволять одному слову. Особенно слову, произнесённому мужчиной, который умеет превращать ласку в клеймо с точностью ювелира.