Даже королева, годами державшая супруга на коротком поводке, окончательно сдала позиции. Болезнь, шёпот о «тьме в сердце венценосца» и смерть боевой подруги сделали своё дело: она угасала медленно, уже не поднимаясь с постели. Слухи текли по стране быстро, ядовито и как будто сами собой. Разумеется, текли они из рук Аймана и его безымянных помощников: медленно, осторожно, без следов. Именно так и должно происходить всё, что обязано выглядеть естественным.
Он наблюдал за трещинами на фасаде Миренора со спокойствием архитектора, который знает, где именно подпилена несущая балка. Власть для Аймана не была пряным соблазном или вожделенным трофеем. Всего лишь инструмент. Скальпель, холодная и удобно лежащая в ладони сталь, которой можно препарировать грубую ткань реальности. Он не рвался к штурвалу ради трепета подчинённых, просто обладал скучной привычкой знать, как должно быть. А тот, кто знает, как должно быть, и способен внятно это сформулировать, рано или поздно назначает себя если не демиургом, то хотя бы главным распорядителем на торжестве жизни.
Дверь бесшумно впустила в кабинет представителя высшей бюрократической фауны.
Айман уже успел захлопнуть ящик стола, но на манжете сюртука остался лёгкий налёт пепельной пыли. Она не раздражала, даже наоборот, смотрелась уместно, словно маленький орден за услуги, о которых лучше не докладывать вслух. Мардон из Арданнэла вошёл без спешки, выдержал у порога короткую паузу и прошёл к столу, будто кабинет принадлежал ему. Айман не стал его разочаровывать: некоторым людям нужны маленькие победы, чтобы спокойнее проигрывать главное.
Мардон был стар. Безнадёжно, музейно стар и, что особенно досадно, отнюдь не списан в архив. Держался он с породной выправкой, какую штампуют исключительно в тронных залах, где воздух спёрт от ладана и себялюбия. Спина служила пьедесталом для раздутого эго, взгляд имел вид нотариально заверенного документа, а лицо, давно утратившее выразительность, всё ещё упорно намекало на величие рода, словно старая вывеска на лавке, где уже лет двадцать торгуют плесенью.
Айман знал его слишком давно. Настолько давно, что эмоции в присутствии канцлера атрофировались за ненадобностью, как аппендикс или умение краснеть. Когда-то, при старом короле, Мардон держался скромнее: шёл позади, говорил тише, предпочитал чужие ошибки собственным решениям. Выжил он потому, что вовремя слушал, вовремя отступал в тень и вовремя позволял другим совершать эффектные жесты с последующими похоронами.
Потом прежний монарх завершил карьеру в плену, в состоянии столь плачевном, что гроб, по слухам, закрывали наспех, из уважения к придворным дамам и пищеварению. Мардон понял, что средний сын, Альверон подходит для тонкой ручной работы лучше старшего наследника с его рыцарскими замашками, собрал вокруг него нужных военных и лордов, подвёл под монаршую руку трон и с тех пор жил так, будто лично изобрёл государственный порядок.