Теперь этот человек стоял на руинах системы, которую сам же выхолостил до состояния пустого звука, и трогательно верил, что руины эти являются величественным троном. Канцлер остановился у стола и опустился в кресло без приглашения. Тени от латунной решётки лампы легли на его лицо косой сеткой, превращая Мардона в блеклый гобелен из дальнего дворцового коридора, где такие вещи висят исключительно из уважения к привычке. Айман повернул перо на подставке на пару градусов, добиваясь идеального, им одним видимого угла, и только после этого поднял взгляд:
— Слышал? — голос канцлера был мягок, почти доверителен, словно врач сообщал родственнику безнадёжный диагноз и мысленно уже примерял освободившуюся комнату. Мардон снял перчатки, аккуратно положил их на колено и посмотрел на Аймана поверх узких пальцев. — Её Величество нездорова.
— Чувствительность — приятное дело, — произнёс Айман ровно. — Особенно когда не мешает держать вилку в правильной руке. Увы, не всем выпадает удача сочетать эстетику с физиологией.
Мардон усмехнулся так, будто давно позабыл механику самого процесса, но всё ещё отдавал должное искусству чужого остроумия. Он провёл большим пальцем по шву перчатки, приглаживая невидимую складку, и понизил голос до конфиденциального шёпота, от которого за версту разило государственной тайной:
— Она слабеет. Ах, эти женские эмоции: слишком утончённо, красиво и совершенно не к месту. Они мешают вовремя умирать. Или править. Впрочем, речь не только о ней. В столице всё громче говорят о покойной и о её муже. Имя Альдраса звучит с подозрительной теплотой и в трактирах, где разливают дешёвое пойло, и в казармах, где разливают ещё более дешёвый патриотизм. Его давно называли Младшим Королём, а теперь это уже не память. Это фигура.
Айман чуть отклонился в кресле, позволяя канцлеру развернуть монолог во всей его дряхлой красе. Сам он в это время снова провёл ложкой по краю поддона, собирая пепел в тонкий серый валик. Мардон заметил движение и задержал на нём взгляд. Старик был не так слеп, как хотелось бы некоторым, и не так умен, как хотелось бы ему самому.
— Забавно, — сказал Айман. — Не далее, как на прошлой неделе вы уверяли меня, что угрозы не существует.
— Я и не отказываюсь от своих слов, — отозвался Мардон с сухой педантичностью. Он откинулся в кресле, но подбородок оставил высоко, будто даже усталость обязана была получить разрешение на проявление. — Угроза не существует, пока у неё нет формы. Но я слишком долго живу при дворе, чтобы не знать: народная память капризна, зато настойчива. Если кого-то когда-то уважали, а теперь он в роли жертвы, эффект понятен любому, кто способен сложить два и два без помощи придворных математиков. Сентиментальность — отвратительный советчик, но превосходный рычаг, особенно в руках того, кто умеет за него тянуть.