— Айрис… если слишком… — прошептал он, тяжело дыша у её уха.
Она покачала головой и губами коснулась его шеи, будто сама его успокаивала.
Он был в ней целиком. Тяжёлый, горячий, глубокий — слишком. Её тело всё ещё вздрагивало от боли, но уже не только от неё. В этом подрагивании было что-то ещё: растущее, непонятное, почти пугающее.Айман двигался осторожно, но с каждым толчком глубже. Она чувствовала — как её собственное тело сдаётся. Отдаёт. Начинает хотеть. И в этом желании ей стало страшно — сильнее, чем от боли. Что, если она не справится? Что, если потеряет себя — не роль, не маску, а ту, что держалась всё это время?
Он держал её за бёдра — крепко, почти до боли. А она… позволяла. Не понимала — почему, но не могла остановиться. И когда первый стон вырвался из неё не от боли, а от него, она сама испугалась. Потому что в этом звуке не было защиты. Только желание. Айман замер, будто услышал то, чего боялся и ждал одновременно. Внутри него что-то вспыхнуло и обрушилось. Волна нежности накрыла так резко, что он едва не потерял дыхание.
Он сжал её бедро, словно проверяя, что это правда. И тогда сорвался. Движения стали быстрее, настойчивее. Он всё ещё держал себя, но уже на пределе. Ритм стал глубже, тяжелее. В каждом её вдохе, в каждом встречном движении было то, чего он никогда прежде не видел от неё:
Принадлежность.
Айрис тянулась сама, открыто, жадно, без прежней обороны. Двигалась в такт. Стоны уже не сдерживались, они рвались из неё, потому что тело выбрало само. Айман наклонился, целовал её лицо, шею, подбородок. Дышал тяжело, почти срываясь. Всё внутри него требовало остаться в ней, до конца, навсегда. Он стиснул её бедро до боли, вжал в себя глубже. Движения были жадными, неукротимыми, почти жестокими к самому себе.
На последнем толчке он всё-таки вырвался, удержав себя в самый крайний миг. Ладонь легла ей на живот, вторая удержала спину. Не в неё. Почти сдержанно. Айман остался так — нависая, тяжело дыша, прижавшись лбом к её шее будто хотел запомнить сам момент, не разжимая рук, не отпуская тепла её тела. Внутри что-то оборвалось. Но не разрушилось.
— Люблю тебя, — выдохнул он, не поднимая головы. Словно признался не ей — себе. Тихо. Мимо. Почти не к месту. Как если бы от этой фразы его рвануло бы на части — но он проговорил её всё равно. Айрис тихо рассмеялась:
— Конечно, сейчас самое время признаваться… Пока я вся в тебе и в твоих… последствиях.
Он улыбнулся в её кожу и крепче обнял.
— Именно сейчас.
Айман не сразу отстранился. Лежал над ней, тяжело дыша, лбом уткнувшись в её щёку, будто организм только теперь зарегистрировал очевидное: она здесь, тёплая, живая, рядом. Каждый выдох уносил напряжение этих дней, одиночество, жажду, бухгалтерию, в которой любовь шла по статье «опасные расходы» и подлежала немедленному сокращению.