Она осталась. И тогда он продолжил. Осторожно. Плавно. Словно учился её телу. Его пальцы касались, скользили вдоль влажных складок, не вторгаясь сразу. Пробовали, насколько она открыта, насколько готова. Щёки у неё пылали, бедра дрожали, мышцы то сжимались, то отпускали. Он чувствовал, как она хочет и как боится. И от этого держал себя, как никогда в жизни.
Ни толчка. Ни резкости. Только нарастающий ритм скольжения — тёплого, влажного, едва проникающего. Он настраивал её тело на себя.
Айрис смотрела в потолок, видела отблески камина и слушала далёкий звук смычка по струнам. И всё исчезало, потому что он был здесь. Потому что внутри неё вот-вот решалось что-то, что уже нельзя было отыграть назад.
Она протянула руки, нащупала пряжку на его бёдрах, расстегнула ремень и потянула ткань вниз. Ладонь провела вдоль его члена — медленно, с осторожным любопытством. Он напрягся под её пальцами — тяжёлый, пульсирующий, реальный. От этого она сжалась, но не отстранилась. Провела по всей длине с таким любопытством, будто изучала редкий экспонат.
— Ого… — вырвалось у неё.
— Не пугайся, — хмыкнул Айман, хотя голос уже сел. — Он тоже нервничает. Будет больно, — предупредил он уже серьёзнее, устраиваясь между её бёдер.
— Я знаю, — ответила она. Голос дрогнул, но не в страхе — в решении.
Айман поцеловал её долго, сдержанно, с нежностью, которую она не ждала. Поглаживал её бёдра, разводя чуть шире, располагаясь между. Медленно. Без давления. Оставляя последний шанс отступить.
Она почувствовала, как он у входа: головка скользнула по её влажной плоти, тёрлась, пробовала. Дыхание сбилось. Всё тело зажалось. Панический толчок назад, но без побега.
Айрис стиснула зубы. Он вошёл не сразу. Только на несколько дюймов. Айрис выгнулась, зашипела сквозь зубы — боль была острой, жгучей. Слёзы подступили сами, не от слабости, а от тела, которое не справлялось. Но она не оттолкнула его. Не попросила остановиться. Айман не двигался. Гладил её — по щеке, по волосам, целовал в висок. Ждал, пока боль утихнет. Пока дыхание станет ровнее. Пока она сама подаст знак. И она подалась. Чуть. Бёдрами вперёд, словно случайно. Айман замер, полностью, целуя её в висок, в мокрые ресницы:
— Дыши, любовь моя. Я сейчас больше похож на статую, чем на мужчину, так что времени у тебя полно.
Она невольно фыркнула сквозь боль, и это помогло. Чуть расслабилась. Подалась вперёд сама. Он вошёл глубже. Медленно, с усилием, маленькими движениями. Она была тугая, обжигающе живая, сжимала его так, что всё его тело звенело от напряжения. Айман двигался осторожно, не толкаясь, а продвигаясь, терпеливо, почти благоговейно. Боль в ней рвалась волнами, но она держалась. Каждый его толчок был как договор. Не требование. Доверие. Он целовал её ключицы, гладил спину, сдерживая себя до дрожи в мышцах. Пот выступил у него на висках, челюсть стиснута — чтобы не сорваться.