— Ой, только не начинай сейчас вот это…
— Я люблю тебя, — спокойно перебил Айман. Просто факт, как сообщают о плохой погоде, военной реформе или чужом приговоре: дождь, прохладно, страсть по расписанию. — А ты любишь меня. Хоть и делаешь вид, что нет. И чтобы ты сама не потерялась в этой постановке «счастливая невеста с трагическим финалом», я дал тебе якорь. Браслет. Напоминание. Единственный человек, за которого ты можешь выйти, — это я.
Айрис фыркнула. Резко, зло:
— Марилен это явно не одобрит.
— Марилен — временная помеха, — спокойно сказал он. Этого было достаточно, чтобы в животе у неё неприятно сжалось. Не от страха. От понимания: он ведь действительно так думает. Не в переносном, не в красивом, не в мужском хвастливом. В прямом. Как о мебели, документе или слабом политическом звене, которое со временем всё равно будет устранено из конструкции. Некоторые мужчины признаются в любви цветами. Этот признавался ликвидационной логикой.
На какое-то время в комнате повисла тишина — густая, напряжённая, почти материальная. Айман наконец вздохнул. Взял её за подбородок, чуть наклонил к себе и, уже не глядя в глаза, будто себе под нос, выдал:
— Я устал. Ты устала. Давай всё это: стычки, фасады, приказы — отложим до завтра. На свежую голову и ссора выйдет убедительнее, — он усмехнулся, чмокнул её в шею, чуть ниже уха. Там, где у неё всегда дрожала кожа. Медленно, лениво, с отложенным желанием. — А пока… я просто соскучился.
Айман поцеловал её медленно — в губы, лениво, с привкусом привычки и чего-то настоящего, чего он почти никогда не позволял себе на людях. Не властно, не требовательно. Просто истосковался. Будто весь вечер, вся эта помолвка, весь этот зал с канделябрами и чужими одобрительными мордами стояли между ним и возможностью наконец перестать быть функцией. Айрис ответила так же: не перехватывая инициативу, не отступая. Только оставаясь рядом — на его коленях, тонкая, живая, упрямая, с нервами, которые давно стоило выдавать по казённой ведомости как опасный материал.
Потом она чуть отстранилась и, не разрывая взгляда, провела пальцами по его груди — от ключицы к расстёгнутой рубашке. Касание было лёгким, но направленным: не случайность, не игра, не женская милость ради контроля над температурой мужчины. Она нащупала подбородок, наклонилась к уху и прошептала почти весело, хотя голос подрагивал:
— Тогда логично скрепить наш союз, как думаешь?
Язык обвёл край его уха, едва заметно, будто невзначай. Но Айман понял. Не от слов — от тона. От уверенности. От того, что она решила. И от этой решимости у него на секунду словно исчезли все привычные механизмы власти. Мир, видимо, иногда всё-таки наказывает контролирующих мужчин странными формами счастья. Он замер. Не дышал. Весь напрягся — от плеч до колен. Сознание перехватило тело: она не играла, не капризничала. Не флирт. Не соблазн ради ответа. Это было решение. Её. Самостоятельное. Почти неприличное явление в любом приличном доме.