— Правда?
— Нет, — честно призналась Айрис. Она закрыла глаза и прижалась к нему всем телом. Руки скользнули по спине, нащупывая свежие царапины, которые она сама же оставила и которые он, разумеется, будет носить как знамя личной победы, как маленький парад тщеславия на собственной коже. И она знала: если бы и правда ненавидела его, скорее умерла бы, чем оставила эти следы. Вот в чём основная подлость любви. Она всё время выдаёт улики.
Айман не отпустил её. В своей странной, болезненной нежности он только перехватил её крепче и, будто подхватив на полпути, повёл к кровати. Не как победитель ведёт пленницу. Хуже. Как человек, который давно решил, что право на чужую слабость у него оформлено надлежащим образом.
— Пора спать, моя девочка, — прошептал он ей в самое ухо и коснулся губами кожи так мягко, что по позвоночнику у неё пробежал холодок. Он сел на край перины, опустил её осторожно, почти бережно, будто боялся уронить, и накрыл ладонью щёку: — Моя змейка, — произнёс с улыбкой, которая в темноте больше чувствовалась, чем виделась.
Он лёг рядом. Ладонь скользнула по её боку, задержалась на талии не властно даже, словно держал сон, который может рассыпаться от слишком резкого вдоха. И в этой тесноте, в дыхании, касавшемся уха, Айрис вдруг ощутила нечто абсурдное до идиотизма: они оба были больны. Каждый по-своему, с индивидуальной формой распада. Он своей одержимостью, этим безумным желанием замкнуть её в круг, удержать, контролировать, называть «змейкой» и «девочкой» в одном дыхании, будто ласка и клеймо вообще совместимы и даже обязаны жить вместе. Она своим упрямством, своей болезненной привязанностью, своей неспособностью вырвать его из себя с корнем, своим безумием оставаться рядом, прекрасно понимая, кто он и на что способен.
И странным образом в этом было хорошо. Почти блаженно. Не мирно, нет, мир здесь вообще не ночевал, но хорошо той безнадёжной телесной полнотой, которая иногда приходит уже после катастрофы, когда всё плохое случилось, всё хорошее запачкано, а человек почему-то всё равно лежит тёплый, живой, прижатый к другому живому существу, и на время этого хватает. Его руки грели сильнее пледа. Её дыхание невольно выравнивало его собственное.
Айрис устроилась у него на плече, тяжело дыша, но не от усталости. От этой странной близости, в которой не было покоя, зато имелось что-то другое, более опасное и, к сожалению, куда более цепкое. Её пальцы лениво скользнули по его груди, задержались на пуговице.
— Это была Марилен за дверью, да? — спросила она тихо, даже без особого удивления. Айман усмехнулся, не открывая глаз: