— И не говори, что я не забочусь о тебе, — пробурчал он, заплетая бинт поверх раны. — Я забочусь о всех своих девочках. Просто… — он шлёпнул ладонью по бинту, и Айрис вздрогнула, — ты меня сама довела.
Айрис вгрызалась зубами в губы, пока во рту не стало солоно. Лишь бы не закричать. Тело мелко дёргалось, мышцы то сводило, то отпускало, по коже ходили короткие, злые судороги, но она всё равно не дала ему ни звука, который можно было бы принять за просьбу, мольбу или сотрудничество. Слёзы текли сами, предательски, бессмысленно, дисциплинированными дорожками по щекам, через пыль и кровь.
Закончив с перевязкой, Мотыль шумно выдохнул, поднялся, потянулся, с хрустом расправляя плечи, и тут же, без предупреждения, резко развернул её обратно. Усадил на жёсткое покрывало, прислонив к стене. Ноги нелепо подогнуты, плечи опущены, голова тяжёлая, как мокрый камень. Потом сел рядом и почти нежно обнял её за плечи, будто они коротали вечер где-нибудь на балконе, а не в подвале, где даже воздух пахнул так, словно давно сдох и не был должным образом оформлен. Айрис попыталась уйти от него всем, чем ещё распоряжалась: взглядом, дыханием, затёкшим телом, самой формой молчания. Он только усилил хватку и лениво повернул её обратно к себе.
— Вот так, — пробормотал он, ткнувшись носом в её шею, чуть ниже уха. Айрис вздрогнула сразу. Туда Айман целовал её в редкие минуты близости, когда тело понимало происходящее быстрее разума и не успевало вовремя включить охрану. Мотыль, конечно, ничего не знал. Просто попал случайно. Жизнь вообще любит такие совпадения. Дешёвые, точные и особенно подлые.
— Вот будешь слушаться, больше такого не будет, — пробурчал он почти шёпотом, и забота в его тоне звучала так же убедительно, как целомудрие у палача. — Ты же хорошая девочка. С воспитанием. С манерами, — он наклонился и поцеловал её в шею. Лёгкое клейкое прикосновение подняло такую волну тошноты, что желчь подступила к горлу сразу, без обычных церемоний. Организм, видимо, решил не тратить силы на промежуточные этапы и сразу выдал финальное мнение. — Вот обвыкнешься, привяжешься, и мы с тобой заживём, да? Нужен нам этот Айман, а? Эреннэлд твой? Уедем на север куда-нибудь, в Алькадар, например. Дом купим, курей заведём… Будешь у меня в шелках щеголять, в золоте. И слушаться.
Айрис сглотнула горечь. Молчала. Голос сейчас был роскошью, а она и без того уже внесла слишком крупный взнос в чужие удовольствия.
— Не нравится, да? — он хмыкнул и снова ткнулся носом в шею. — Ну да, какое тебе хозяйство? Сама как курица… Глазами своими — луп-луп, — он опять поцеловал её, липко, прилипчиво, как плесень к сырому хлебу. — Тогда к мамке твоей поедем, в Зират. Будем кутить, веселиться… — он выдохнул ей в ухо с довольным смешком. — Айману будем открытки присылать. На солнцестояние.