Внутри поднялась ясная, тяжёлая потребность разорвать ему глотку зубами, руками, чем угодно, хоть собственной костью. Настолько простое желание, что в нём почти не было эмоции. Чистая механика спасения. Но внешне Айрис только чуть повернулась к нему и, словно и правда обдумывала будущее с курами, домом и прочим сельским бредом, открыла рот:
— А Айман тебя прям очень беспокоит, да?
Мотыль замер. Скрипнул зубами громко, сухо, будто один сейчас треснет и выпадет ему на колени, потребовав отдельного внимания. Улыбка у него осталась, но злость уже дёргала края, как плохо пришитую подкладку.
— Меня-то не особо, — процедил он, глядя на неё сбоку, словно на мышь, которую давно хотелось считать дохлой, но она почему-то продолжала шевелиться назло жанру. — Это ты у нас спишь и плачешь: «Айман» да «Айман». Думаешь, не слышал? — он нагнулся ближе, и голос у него остыл ещё на полтона: — Даже брата не зовёшь, а он тебя, между прочим, хотя бы ищет. Мне бы на месте твоего Беланирчика досадно было.
Он хмыкнул, откинулся назад, и на миг в лице промелькнуло что-то вроде обиды. Будто ему опять недодали признания за качество причинённого ужаса. Потом всё затянуло прежней самодовольной плёнкой. Айрис коротко, зло фыркнула ему прямо в лицо. Мотыль чуть сильнее сжал её плечо и большим пальцем медленно провёл по ткани, почти нежно, почти как юноша из дрянного романа, только вместо весны здесь была сырость, вместо любви похоть, вместо судьбы подвал, а вместо юноши сам Мотыль.
— О, кстати, — протянул он почти задумчиво. — Раз уж вспомнили наше высокое начальство… Айман-то ещё вчера получил весточку, что ты пропала, — он сделал паузу, смакуя её заранее, как ребёнок конфету, снятую с чужого торта. В глазах блестело лукавство, в голосе растекалась сладость яда: — И знаешь что? Даже не пошевелился. Как бы... мне бы он первым сказал тебя искать, ты ж понимаешь, да? — он нагнулся ближе, обдав её лицо запахом чего-то давно скисшего. — И… ничего, — он поцеловал её в нос, ласково, тёпло, влажно, отвратительно. — Ни слова. Ни действия. Сидит себе в своём Эреннелде, заметь, уже почти официально своём, и дальше политику ворочает.
Айрис даже не моргнула. Осталась неподвижной, холодной, как камень. Как любой предмет, который ещё можно разбить, но уже нельзя уговорить. Лицо держало пустоту. В глазах лежало ровное безразличие, аккуратное, как закрытая дверь.
Она не верила, что Айман придёт. Не разрешала себе верить. Это было бы уже расточительством, почти роскошью, и в её положении выглядело неприлично. И всё же ждала. Каждую минуту. Потому что он был не просто шансом на спасение. Он сидел в ней глубже, чем разуму хотелось бы признавать. Поэтому боль не скользила по поверхности, а сразу проходила внутрь, туда, где лежит всё важное и почему-то почти никогда не бывает нормальной охраны. Она не могла перестать его ждать. Не могла окончательно согласиться со словами Мотыля, хотя прекрасно понимала: такие твари особенно опасны, когда вовремя говорят правду.