Айман притянул её ближе и поцеловал сам, сперва мягко, почти осторожно, будто ещё пытался удержать жалкую иллюзию контроля, а потом быстро сдался вкусу её рта, теплу, давней жадности, и поцелуй стал голодным. Ладони скользнули по её спине, собирая ткань платья небрежно, рвущимися движениями, словно он хотел сгрести вместе с материей все границы, все приличия, весь этот вежливый траур между ними. Раздвинул ворот, накрыл губами плечо, вдохнул кожу, прижался к ней, задевая платок. По привычке. Почти машинально. Будто собирался утонуть в кудрях. И каждый раз замирал, потому что под пальцами были только короткие пряди и шёлк. И всё равно зарывался лицом туда, где раньше были волосы, потому что запах, тепло, изгиб плеча, дрожь под кожей оставались её. И этого пока хватало, чтобы окончательно не обезуметь, хотя движение в ту сторону уже шло с хорошим размахом и без лишних остановок.
Он не сразу понял, когда оказался под ней, и не попытался вернуть себе верх. Для него это было почти неприлично, но день уже и без того накопил достаточный объём неприличий, чтобы можно было больше не изображать старую архитектуру власти. Айрис чуть вздрогнула. От того, как легко всё это могло не случиться. Как легко он мог опоздать окончательно. Как легко её кожа уже никогда не захотела бы прикосновений.
Но она не отпрянула. Напротив, медленно опустилась к нему, принимая эту близость со всей её тяжестью, жаром и взрослой, упрямой правдой. Без той благодарной дрожи, которую так любят зрители и так презирает нервная система, когда ей дают право говорить от первого лица.
— Айрис... — выдохнул он в её губы.
Она двигалась, как танцевала когда-то. Не для него, а с ним. Разница кажется несущественной только дуракам, для тех, кто умеет чувствовать, она огромна и иногда стоит целой судьбы. Дыхание у неё то сбивалось, то срывалось чуть громче, и в эти секунды он понимал: нет, не одна игра. Это она. Живая. В каждом движении, даже если за этой жизнью уже тянулся тёмный шлейф подвала, крови и грязных рук. Она выгнулась чуть сильнее, и он подался ей навстречу, уже не отделяя собственное желание от её ритма. Дальше всё стало складываться из общего дыхания, из телесной речи, которая куда честнее любых клятв, потому что не умеет притворяться моральной категорией.
— Сильный… — выдохнула она ему в ухо. — Мой. Ты меня спас. Даже не был рядом и спас. Ты знал. Нашёл. Решил. Ты уже победил всех, слышишь? Ты уже всё сделал. Всё.
Он сжал её за бёдра крепче. Не знал, зачем она это говорит, но слушал. Люди вообще ужасно падки на слова, которые хорошо ложатся в их внутренний миф. Она прижималась ближе, вела его за собой, и в каждом её слове было что-то одновременно успокаивающее и опасное, как у дорогого яда, упакованного в заботу.