Потому что сдаться значило простить. Потому что не сдаться значило потерять. И ни один из этих приговоров пока не умещался у него в руках.
Айрис потянулась к нему медленно и осторожно не из стыда, а по более прозаической причине: сейчас даже лишний вдох мог разорвать это их хрупкое, наспех сшитое перемирие, а в доме и без того накопился переизбыток вещей, развалившихся в самый неподходящий момент. Губы коснулись его без спешки. Айрис целовала его с усталой взрослой точностью, не изображая ни жертву, ни святую, ни девочку, которую полагается беречь уже после того, как всё нужное с ней испортили.
Поцелуй раскрывался не рывком, а погружением. Ддлинным, последовательным вхождением в него, будто языком и ртом всё ещё можно было добраться туда, куда слова давно потеряли доступ и, если честно, право на присутствие.
Потом она скользнула ниже и пересекла его телом легко, почти естественно, словно мышцы помнили этот маршрут лучше, чем память. Ладони легли ему на грудь с живым нажимом, как трогают то, что хотят ощутить полностью, а не по архивной выписке. Бёдра устроились по бокам.
Умные люди слишком любят давать красивое имя тому, что на деле состоит из усталости, власти и потребности хоть ненадолго перестать расползаться по швам. В ней жила другая растворённость, опасная, взрослая, почти спокойно-деловая. В нём. В себе. В том, что между ними давно уже перестало быть романом или интригой и оформилось в отдельную форму несчастья: очень удобную в быту, очень выгодную телу и совершенно неприличную по внутреннему устройству.
Айман по привычке потянулся рукой к её затылку. Подушечки пальцев уверенно нашли край косынки и двинулись дальше, где прежде жила тяжесть кудрей, его любимая слабость, довольно унизительная нежность, которую он столько времени маскировал под право доступа. И замерли. Ладонь скользнула выше, медленнее, в проверке, почти в неверии. На затылке не оказалось ничего, кроме коротких прядей, срезанных неровно, жёстко. Ни тяжести. Ни того ощущения, из-за которого он когда-то терял голову с молчаливой глупостью, которая особенно плохо смотрится на человеке его склада. Он выдохнул ей в губы резко, почти зло, и это было ближе к удару, чем любой жест рукой.
Айрис оторвалась на мгновение и хмыкнула. Она ждала именно этого мгновения и всё равно не получила из него ничего, кроме мстительной честности. Не улыбалась. В голосе не было игры. Только горький сарказм, тонкий, как лезвие, и старый, как привычка перевязывать свои раны чем-нибудь приличным, чтобы не портить чужой интерьер. Кудри она срезала не в панике и не в бессилии. Со злостью. Для него. На память. Чтобы не забывалось руками, если уж голова так любит выборочную слепоту и удобную цензуру.