И, конечно…
Тогда логично, что всё должен сделать сам Таргон.
Он снова глянул на часы рядом с дверью. До нужного времени оставалось чуть меньше трёх часов. Этого хватало, если никто не начнёт лишних разговоров. Теперь нужно было одно: придумать, как отвлечь Айрис и Мариэн.
***
Таргон вошёл в малую гостиную с лицом, которое при определённом освещении и большом желании можно было принять за заинтересованность. Марилен, временно единственная обитательница комнаты, вскинула на него глаза, оторвавшись от книги, и с той манерной неприязнью, которую не удосуживалась скрывать даже в лучшие дни, поинтересовалась:
— Где Мариэн?
— Готовит на кухне, — отозвался он, будто это было само собой разумеющимся.
Конечно. Он «проболтался» малышке, что ему до одури хочется северного салата, с клюквой, капустой, пряными сухарями и пикантной заправкой, которую лучше всего готовят заботливые девичьи руки. Разумеется, влюблённая по-детски, по-наивному Мариэн загорелась исполнить его пожелание идеально, красиво, с инструкциями и сервировкой. И, разумеется, увлекла с собой Айрис, чтобы всё получилось правильно и по-настоящему. Идеальный план: занять барышень на часик. Иногда история движется армиями, иногда — капустой. Человечество, увы, универсально нелепо.
— А… эта твоя сестра? — с демонстративной брезгливостью, но всё же уточнила Марилен, будто боялась оскорбить кого-то другого и случайно потратить яд мимо цели.
— Ваша племянница, — подчеркнул Таргон, стараясь не скрипеть зубами, — помогает вашей дочери, — он выдержал короткую паузу, потом продолжил: — Собственно, я потому и пришёл.
Марилен повернула голову, давая понять, что слушает, но её лицо уже устало от его существования. Она умела придавать скуке вид родового титула.
— Вас ждёт милорд Айман, — ровно сообщил Таргон. — Прямо сейчас. Срочно. Тайно. Как хозяйку дома. Разговор, насколько понял, важный и не терпит отлагательств. Поэтому мне пришлось занять барышень, чтобы не мешали.
Он говорил с безупречным спокойствием, где звучала доля приказа без угрозы, что могла бы подействовать даже на гарнизон. А уж на Марилен — тем более. Та нахмурилась, прищурилась, попыталась считать с его лица больше, чем он позволял. Потом медленно, с достоинством, встала.
Всё выглядело подозрительно. И даже почти серьёзно. Но, возможно, именно сейчас, в минуту крайней опасности, Айман наконец осознал. Что именно она, Марилен, единственная, кого он когда-либо любил. Кто был рядом в самые трудные годы. Кто жертвовал. Терпел. Блистал. Не отступал. Разум, конечно, мог бы возразить, но у Марилен он давно работал придворным льстецом на жаловании у самообмана.