Можно было бы отпустить шутку, перевести тему, удариться в мелкие бытовые заботы вроде новых замков, целостности винных бочек или того, как отмыть сажу с занавесей, не объявляя войну ткани. Но из воздуха всё чаще проступала мысль, которую никто не решался произнести. Особенно при Мариэн.
Девочка держалась из последних сил. Её слишком взрослые глаза, слишком тихий голос, резкие движения — всё кричало, что исчезновение матери она переживает как личный провал. Как катастрофу, которую можно было предотвратить, если бы любила правильнее, следила внимательнее, не отвлекалась на салат, не тянулась к Айрис с доверчивостью, за которую теперь приходилось платить. Детская вина — мерзкий налог. Его начисляют без договора и берут с тех, кто меньше всего должен.
Айрис это понимала. Поэтому всё, что касалось Марилен, стало запретной темой. Ни намёка. Ни слова. Даже в подсобке, даже шёпотом, даже за закрытой дверью, где Мариэн не могла бы услышать. Нельзя. Потому что всем было ясно: шансов у Марилен выжить ночью было немного. Точнее, они уходили в область отрицательных чисел и махали оттуда белым платком.
В лучшем случае, в самом лучшем, если верить в милость бунтовщиков и временно не учитывать Аймана, её просто убили. Но даже об этом боялись шептаться. Айрис сама запретила: не обсуждать. Пока нет тела — есть тень. А пока есть тень, ребёнок может верить. И может выжить даже в этом аду, где надежда уже не чувство, а жалкая административная отсрочка.
На следующую ночь в городе стало тише. Пламя не поднималось, улицы не звенели от лязга оружия, даже крики стихли до далёких, сонных отголосков. Но Айрис всё равно никому не позволила остаться наверху. Ещё днём она велела приготовить погреб, как бы унизительно это ни было для дворянского достоинства, которое вообще плохо сочетается с картошкой, бочками и мышами. Расстелила матрасы, разложила покрывала, приказала спуститься всем. Даже Марилен, будь она здесь, спустилась бы. Или её спустили бы без сознания, что, возможно, сэкономило бы семье несколько часов комментариев.
Айрис улеглась последней, на краю, ближе к лестнице: если снова вспыхнет хаос, она поднимется первой и встретит его лицом. Глупая, опасная, совершенно невыгодная позиция. Зато хоть какая-то. Когда мир разваливается, приятно выбрать место в очереди к катастрофе самостоятельно.
Но сна не было. Даже в относительной тишине ночь царапалась изнутри: каплями, скрипом старой балки, дыханием Мариэн, ворочающейся во сне, шорохом ткани, дальним гулом улиц.
Мысли не смолкали. Айман. Его отсутствие. Его тишина. Его вечная привычка не писать, когда всё идёт по плану, и сообщать только тогда, когда план уже сменился на новый, более наглый и менее пригодный для человеческой нервной системы.