Теперь Айман сомневался.
Может, она просто выучила, как выглядеть хрупкой, чтобы никто не проверял прочность? Может, книги, исчезающие с полки, вовсе не случайны? Он запоминал названия. И порядок. Романы удобно смотрелись в руках юной барышни, позволяя играть в привычную невинность. Но между томиками встречались вещи куда менее объяснимые: трактаты по экономике, сборники речей, хроники с описанием налогов и земельных сделок. И один тонкий конспект по алгебре, сиротливо затесавшийся среди всего этого разврата чувств и приличных переплётов.
В саду на миг загоготала сорока, будто напоминая: даже утро способно насмехаться. Айрис не отвлеклась. Айман откинулся на спинку скамьи, медленно водя пальцем по хрустальному ободу бокала, и впервые за долгое время позволил мыслям свернуться не вокруг королевских доносов и бюрократических схем, а вокруг неё самой. Какую субстанцию скрывает кружево: лёд, вязкую сердцевину или огонь, который прожжёт официоз? Где кончается образ послушной леди и начинается опасная самостоятельность? На каком рубеже милая Айрис перестанет кланяться и обнажит зубы?
Девушка подняла глаза, когда это выглядело естественно, будто проверяла свет, ловила тень, следила за часами по углу падения солнца. Айман встретил её взгляд уже готовым: расслабленный, знойный, как дремлющий кот, но без намёка на беспомощность.
Подбородок покоился на тыльной стороне ладони, но пальцы были чуть расслаблены. Он медленно провёл кончиком языка по нижней губе, будто стирая невидимую каплю вина, а потом, не отрывая глаз от её лица, прикусил костяшку указательного пальца.
Зубы медленно вдавились в кожу, оставляя лёгкую белую отметину, которая тут же налилась розовым. Взгляд при этом оставался тяжёлым, тёмным, с лёгкой дымкой. Айман чуть наклонил голову, и уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке, что обещает долгое, изощрённое, почти мучительное наслаждение.
Палец остался у губ ещё на секунду. Кончик языка лениво коснулся места прикуса. Как намёк на удовольствие, которое умеет быть терпеливым и потому становится куда опаснее прямого натиска.
Сад затаил дыхание. Айрис тоже. Пальцы напряглись на пяльцах, ещё миг и стежок пошёл бы криво, оставив на ткани аккуратный шрам несовершенства. Она наклонилась над вышивкой, и прядь мягко соскользнула на щёку. Жест вышел естественным, почти нежным, из тех, что в приличных домах ценят как доказательство невинности. Внутри: пульсация, злость, испуг и раздражающе живое тепло, которое расползалось от солнечного сплетения ниже.
«Ну что ж, дядюшка решил поиграть, — холодно констатировала она, вводя иглу в ткань. — Понимаю. Скучно быть богом, когда вокруг одни карлики».