Пальцы Аймана медленно обвели кромку бокала. В памяти всплыл взгляд Альверона: мутный, затравленный, уже тронутый суетливой паникой слабого игрока.
Насколько глубоко его стоит утопить? Не до дна. Дно слишком честно и слишком окончательно. Куда полезнее держать его в подвешенном состоянии, где каждый вдох даётся с трудом, а попытка всплыть лишь заставляет его захлёбываться собственным достоинством. Чем сильнее Альверон будет рваться вверх, тем быстрее утянет за собой всё своё величие, а заодно половину тех, кто по глупости держался за королевскую мантию.
Айман выдохнул, и этот выдох прозвучал как финальная поправка в приговоре.
— А не предложить ли канцлеру… вырезать имя? — произнёс он тихо.
Идея была скверной, а значит — почти безупречной. Эленвир, Белая Дева, героиня, чей образ слишком ярко отпечатался в памяти народа. Зачем она хроникам? Пусть останется «некой девицей из Дорваллона». Погибла при невыясненных обстоятельствах, досадно, переходим к следующему пункту. Планы ведь не рождаются в лоб, их вплетают в обыденный трёп под соусом рационализации исторической памяти и заботы о национальном спокойствии. Главное, убедить короля, что стыд за её смерть исчезнет вместе с буквами на бумаге. Нет имени — нет напоминания о позоре. А без вины перед Дорваллоном Альверону будет куда проще считать их не роднёй и союзниками, а налогооблагаемой базой с дурным характером.
— Проглотит, — констатировал Айман тишине сада. — Главное, дать ему поверить, что эта мысль родилась в его собственной коронованной голове в минуты глубокой заботы о единстве.
Он поставил бокал на скамью. Когда через месяц какой-нибудь дорваллонец с длинной памятью обнаружит пустую нишу в пантеоне, когда поймёт, что Альверон лично одобрил замену героини на безликую строчку, у них появится новый символ. Куда более удобный и смертоносный для этого союза. Айман откинулся назад, позволяя свету пробиваться сквозь листву мягкими пятнами, будто не размышлял о методичном демонтаже памяти, а просто предавался утренней неге.
Всё выглядело мирно: аромат винограда, тёплый камень, лёгкий ветер. Иллюзия покоя. В ней тонет полцарства.
Марилен вплыла в сад. Тяжесть её тщеславия не скрывала даже самая выверенная походка. Платье шелестело ровно на сумму, которую за него отдали, включая чаевые, надежду портнихи и, вероятно, человеческое достоинство двух горничных. За ней, как тень, следовала Айрис.
Они обустроились за плетёным столиком, разложив вокруг себя гобелен из мелкой роскоши: корзинку с вышивкой, складной стул с валиками, потому что на садовых скамьях «сквозит» даже в безветрие, и выражение лица, уместное разве что для аллегории Порядка. Айман, сидевший в густой тени, предпочёл остаться невидимым. Участие в этой семейной идиллии утомляло его сильнее, чем составление налоговых отчётов. Марилен сидела к нему спиной, и это было единственным подарком, который утро решило ему преподнести.