Юная Мариэн на фоне матери выглядела подозрительно живой. Она честно пыталась напускать на себя вид важной матроны, но маска сползала при виде первого же эклера. В ней ещё теплилась недостойная слабость: желание болтать с садовником о дереве, на которое можно залезть повыше, вместо рассуждений о высоких материях с выражением лица, будто ты родилась уже с брачным контрактом в колыбели.
Сама Айрис за эти семь дней стала для персонала чем-то вроде святого исцеления. Девушка, которая сама может застегнуть пуговицы и не вызывает лакея, чтобы поднять упавший платок? В этом доме такое считалось почти чудом, достойным внесения в семейные хроники между крупной сделкой и удачным браком.
Уважение слуг — валюта специфическая, пахнущая прачечной, кухней и тайными разговорами у чёрной лестницы, но Айрис копила её с усердием скупого рыцаря. Старшая служанка Марта и старый Амрит, помнившие хозяев ещё во времена, когда те не умели скрывать зубы за вежливым оскалом, смотрели на неё с опаской: в привычке Айрис задумчиво хмуриться на солнце им чудился призрак Марилин, её матери, чей ум когда-то был слишком острым для стен родного дома.
Айрис же тихо и со вкусом втиралась в доверие. Пока прислуга считала, что просто развлекает гостью вечерними сплетнями, она составляла детальную карту рабочего поля. Кто с кем ссорится в прачечной, у кого из соседей долгов больше, чем совести, чей муж вчера вернулся позже обычного, какая горничная плачет после разговоров с Марилен, а какой лакей знает слишком много о ночных поездках хозяина. Для кухонных это было «поболтать», для Айрис — стратегическая разведка.
В Миреноре настоящий воздух всегда первым чувствуют те, кто открывает окна и выносит мусор. К концу недели она стала в коридорах привычным присутствием: тихая, удобная, уместная. Такая своя, что за ней скоро перестанут закрывать двери. А это, как справедливо считала Айрис, уже половина победы. Вторая половина обычно начинается там, где люди уверены, что победы вовсе не было.
***
В тот день сад был особенно ленив. Миренгард за стенами особняка нагревался, дышал пылью и камнем, но здесь воздух оставался мягким, с виноградной терпкостью и лёгкой влажностью земли после утреннего полива. Айман сидел в тени, вытянув ноги с бесстыдной свободой. Птица в кустах шуршала осторожно, словно опытный соглядатай, знающий цену лишнему звуку. Холодное вино в бокале горчило забытой пряностью: слишком честное для одиночества и слишком мягкое, чтобы от него отказаться.
Он откинул голову, и резкая тень перечеркнула лицо. Мысли шли ровно, без спешки, как хорошо обученный отряд по мостовой: между Дорваллоном и Миренором трещина, Альверон лупит по ней, как ребёнок по тонкому льду, с восторгом и полным отсутствием интеллекта.