— Всё, Мариэн, — выдохнула она наконец. — Пока папа не измучил тебя своими сухими цифрами, иди отдыхать. Ты уже заражаешься его цинизмом. Это опасно, — в голосе появилась тяжёлая скорбь женщины, которая искренне считает себя последним храмом среди развалин: — Возможно, я единственная в этом доме, кому не чуждо чувство благородства. Не считая Айрис, конечно.
«В этом доме? Благородство?», — Айрис внутри засмеялась так громко, что, будь мысли слышны, лекаря позвали бы из соседних покоев. Айман откинулся в кресле и сплёл пальцы.
— Благородство в этом доме, конечно, встречается. У одного экземпляра громкий тембр и короткая память. У другого — хорошая осанка и чуть больше ловкости, чем положено мебели.
Айрис чуть вздрогнула. Внутри всё клокотало: «Ловкость? Мебель? Это что сейчас было? Про кого? Про меня? Я-то тут при чём, ваше высочество бухгалтерского ада?» Душа требовала показать ему язык, а лучше что-нибудь менее приличное и куда выразительнее, после чего хлопнуть дверью, чтобы благородство в доме наконец проснулось и вызвало плотника. Но лицо осталось ровным.
Именно тогда Айман поднял глаза. Взгляд щёлкнул, как лезвие в кармане: вижу, понимаю, ты хотела остаться в тени — ты в ней, но я знаю, где она начинается. Меньше секунды.
— …и если ты называешь это воспитанием, то я боюсь представить, каким ты был бы отцом без моих усилий! — взвизгнула Марилен, срываясь уже не на спор, а на истерику по инерции.
— Ты называешь это усилиями? — голос Аймана соскользнул в плоскую сталь. Без тени эмоции, без громкости, без театра. — Покупка нарядов и истерики в обёртке из благородства? Ты тратишь больше на драпировку, чем на содержание.
— Ах вот как… значит, всё, что я делаю, просто драпировка? — голос Марилен дрогнул, но лицо ещё держалось. Почти. Она подошла ближе, почти ткнула в него пальцем и тут же отдёрнула руку. — А ты, конечно, великий архитектор стабильности, уничтожающий семью ради таблиц! Ты хочешь, чтобы твоя дочь выросла кем? Маленьким бюрократом с отсутствием чувств?
— Я хочу, чтобы она хотя бы умела считать, когда её мать тратит по десять золотых за розу зимой. Для ужина на троих. Где двое не едят.
— Потому что хоть кто-то в этом доме должен помнить, что такое красота! Что такое достоинство! — голос Марилен сорвался вверх. — А не сидеть ледяным големом и разбирать цветы на себестоимость! Всё как всегда! Ты прав, остальные просто мебель с претензией на обивку!
Мариэн выдохнула. Глаза метались между родителями, и было ясно: она всерьёз просчитывает траекторию падения под стол, как рабочий план эвакуации. Айрис заговорила почти неслышно, тонкий мостик, перекинутый через полыхающий ров: