Айрис опустила взгляд, будто прятала смущение. Внутри же всё вспыхнуло куда менее благопристойно: «Как будто ты увидел что-то другое? Сидишь тут, разносишь чужие метафоры в пыль, а сам уставился на мои волосы, словно там спрятан весь стратегический запас Ноктариона. Только молчишь, потому что великий аналитик. Святая выдержка, запертая в кабинете и слегка пахнущая вином».
— А что… они, по-вашему, должны были увидеть?
Взгляд задержался на ней. Розоватое платье, мелкая вышивка, светлая кожа, спокойные руки, тёмные кудри, непокорные и тяжёлые. В этом действительно было что-то, чего мальчишки из писем, разумеется, не видели. Они тащили на бумагу весну, сияние, скромность и прочую засахаренную падаль. Они не понимали главного: опасность была в том, как точно эта мягкость подана. Кудри создавали вокруг лица тёмный, плотный ореол. Соблазнительный беспорядок, который рука запоминала раньше разума. В такие волосы хочется зарыться пальцами. Удержать. Потянуть чуть сильнее, чем дозволено. Услышать, как сбивается дыхание у той, кто при всех умеет молчать лучше жрицы на похоронах собственного любопытства.
Айман чуть повёл плечом, отгоняя мысль. Не место. Не время. Не та фигура.
Особенно не та фигура.
— Они увидели ровно то, что им позволили, — сказал он наконец. — Скромность, благовоспитанность, лёгкую уязвимость, от которой у юношей с хорошей родословной и плохим воображением начинается желание немедленно проявить благородство. Иными словами — фасад. Идеальный, безопасный фасад. То, что удобно унести в память. Или в постель. Разница зависит только от воспитания, а с этим, судя по письмам, всё непросто, — он взял второе письмо за край, будто опасался испачкаться. — Если они видят только веснушки и кудри, это халтура. И, к счастью, не твоя.
Айрис подняла на него глаза. Взгляд был мягким, почти благодарным, но внутри уже щёлкали зубья другой мысли: «То есть ты видишь фасад. Прекрасно. А что за ним? Давай, дядюшка, блесни. Только не очень ярко, а то занавески загорятся». Айман положил письмо обратно.
— Кстати, от кого-нибудь приличнее не получала? От Талегона, наследного умника Карнара, например? Из семейства Арундиэль, где мальчиков, подозреваю, пеленают сразу в свитки государственных тайн и учат плакать только в присутствии нотариуса, — он нарочно выделил фамилию. Айрис потупилась:
— Его мать уже дважды звала нас с тётушкой на чаепитие, — сказала она почти шёпотом. — Очень настойчиво.
Вот это было уже интереснее. Тонкая линия Карнара, протянутая через салон, чашки и приличные пирожные, которые всегда выглядят невинно, пока не выяснится, чью судьбу ими закусывают.