Градский собирал оборудование, бормоча о «новом направлении в рекламном искусстве» и «синтезе реальности и мистики». Дружинники разошлись по своим делам, переговариваясь и посмеиваясь над утренним представлением.

— Неплохо получилось, — призналась Ярослава, подходя ко мне. — Без излишеств, но убедительно.

— Главное — эффективно, — ответил я.

Белозёрова уже строила планы:

— Запустим ролик через Эфирнет, купим рекламный блок в какой-нибудь программе!.. Люди должны знать — у нас есть оружие против настоящего зла!

Режиссёр пожал мне руку на прощание:

— Знаете, маркграф, я приехал снимать героическую драму, а получилось… — Градский театрально взмахнул рукой, — нечто между авангардом и документалистикой! В Бастионах за такое экспериментальное искусство платят втройне! Вы случайно не планируете ещё Кощеев убивать? Я бы целый цикл снял — «Хроники некротического следа» или что-то в этом духе.

— Обязательно, — мрачно отозвался я.

* * *

Прошло две недели с того первого визита к Анфисе. Гаврила сидел на берегу речки за острогом, методично чистя штуцер. Руки двигались привычно, механически — разобрать, протереть, смазать, собрать. Раньше это занятие помогало унять дрожь в пальцах, теперь же просто успокаивало мысли.

Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в медные тона. Где-то за спиной раздались лёгкие шаги. Парень не обернулся — за это время научился узнавать походку Анфисы. Тихая, почти неслышная, будто девушка боялась потревожить землю.

— Опять с оружием возишься, — мягко упрекнула она, опускаясь рядом на траву. — Ты же не на дежурстве сегодня.

— Привычка, — Гаврила пожал плечами, но отложил штуцер в сторону. — Раньше помогало… когда накрывало. Сосредоточишься на чистке, и вроде легче становится.

Анфиса кивнула, подтянув колени к груди. В её карих глазах не было ни жалости, ни осуждения — только понимание. За эту неделю парень успел оценить это качество. Девушка никогда не смотрела на него как на сломанного, не пыталась излишне опекать. Просто была рядом.

— Как спал сегодня? — спросила она, срывая травинку.

— Лучше. Только один раз проснулся, — признался Гаврила. — И то не от кошмара, а потому что Михаил храпел как медведь. Пришлось подушкой в него запустить.

В дни дежурства бойцы спали в общих казармах, а не по домам — так можно было быстрее собраться в случае тревоги. Гаврилу пока освободили от несения службы, но всё равно приходил в казармы, не желая отрываться от братства.

Эмпат тихо рассмеялась. Смех у неё был особенный — негромкий, но искренний, от которого на душе становилось теплее.