Толмачёв встал между командиром и лестницей, в шёлковом халате поверх сорочки, что удивило Юсупова.Не ложился спать. Чего-то ждал?.. Пётр впервые видел, чтобы старик двигался так резво.

— Какое ещё «забирает»⁈ — голос боярина сорвался на верхнюю ноту. — Наследник гостит под защитой рода Толмачёвых, и менять её ни на чью другую мы не уговаривались! У меня слово князя Дашкова. Личное слово! Думе наследника представляю я сам, таков уговор, так отчего же заседание уже идёт, а за мной никто не прислал⁈

В зачитанном приказе род Толмачёвых и вправду не упоминался ни единым словом. Командир равнодушно дослушал аристократа до конца. Ни в лице его, ни в позе не переменилось ничего: ни злости, ни раздражения, ни хотя бы скуки. Возражения были услышаны и учтены. Ответ на них последовал через секунду.

Офицер передал папку соседнему солдату, шагнул к боярину вплотную, и короткое лезвие мелькнуло поперёк стариковского горла раньше, чем Пётр понял, что вообще происходит. Боярин схватился за шею обеими руками. Кровь выступила между пальцев толчками, заливая шёлк, и старик осел на колени, глядя снизу вверх с выражением безмерного, почти детского удивления. Умирал он посреди собственного вестибюля долго, секунд десять, и никто из челяди не рискнул выйти из комнаты ему на помощь.

Ноги Юсупова приросли к ступеням. Крик, который должен был вырваться, застрял в груди, там и остался. Пётр смотрел, как темнеет шёлк халата, и в голове с непрошеной, издевательской ясностью достраивалось то, чего он предпочёл бы не понимать. Его имя, как считал княжич, этой ночью было знаменем мятежа. Под этим знаменем солдаты вошли в чужой дом, и оно же, как выяснилось, годилось и для резни: единственного человека, который называл Юсупова-младшего государем, убили от имени Петра.

Слово, которое боярин повторял по двадцать раз на дню и которого отец не произнёс ни разу за всю жизнь, стоило, как выяснилось, ровно столько же, сколько отцовское «наследник». Титул на бумаге, презрение на деле; эту арифметику Пётр выучил в Ракитном раньше грамоты, и вот она догнала его в чужом вестибюле, залитом чужой кровью. Старика буднично, как мебель с прохода, вытащили на улицу и через миг послышался грохот. Закинули в багажник… Так решило его воображение. Точно так же уберут любого, кто встанет между этими людьми и их делом, и от мысли о том, кто ещё стоит у них на дороге, Петра качнуло.

— Его Светлости пора, — командир вытер лезвие боевого ножа платком и спрятал в ножны.

Дальше им просто распоряжались. К машине его вели под локоть, вежливо и непреклонно. Перед самой дверцей командир вдруг придержал его, окинул взглядом с головы до ног и двумя пальцами поправил сбившуюся набок бабочку на шее, не спросив разрешения и не встречаясь с ним взглядом, скучным жестом горничной, оправляющей скатерть к приходу гостей.