Тело вздрогнуло узнаванием. В отцовском доме его готовили к приёмам похожими движениями: одёргивали воротник, разворачивали плечи, поднимали подбородок, а потом «выносили» парадную «вещицу» к гостям. И вот, вещь снова готовили к выносу. Магофон у него забрали ещё в вестибюле, коротко пояснив, что аппарат «подержит охрана»; на полный испуга вопрос, когда же он выступит перед Думой, старший ответил, что говорить пока не нужно. Машина мягко просела под седоками, тронулась и на первом же перекрёстке свернула не к центру, а прочь, к опоясывающим город крепостным стенам.

— Стойте! — Пётр рванулся к перегородке, отделявшей его от водителя. — Дума в другой стороне. Я приказываю вам остановиться!

— Сидите, Ваша Светлость, — уронил старший, не оборачиваясь, тоном конюха, обращающегося к норовистой лошади. Титул в чужих устах весил не больше клички.

Пётр откинулся на спинку и стал смотреть в окно, за которым убегали назад последние огни Белгорода. Куда его везут, не сказал никто, и спрашивать он больше не стал. Впервые за эти недели с ним говорили честно: без заискивания и расшаркивания, без «государя» милого его сердцу. По сути, с ним обращались, как с грузом, о котором спросили при погрузке один раз и для порядка. Груз, даже самый ценный, остаётся грузом.

Позади конвоя, не приближаясь и не отставая, шла с потушенными фарами неприметная серая машина…

* * *

К одиннадцати вечера я изучил этот зал вдоль и поперёк, как чужую крепость перед штурмом. Круглый стол на тридцать два кресла, герб над каждым, света вдвое больше необходимого и занавешенные окна: слуги позаботились, чтобы сидящие здесь не видели ничего, кроме друг друга.

Обвинение шло второй час, и обещанная депешей повестка из пятнадцати пунктов оказалась не угрозой, а расписанием. В моё время военный совет такой продолжительности означал бы, что решается, как минимум, судьба всей империи.

Восемнадцать правителей, включая меня самого, лично прибыли порталами, как и требовала депеша. Напротив меня сидели зачинщики: герцог Альбрехт Габсбург и герцог Хильдеберт Меровинг со стаканом минеральной воды. По бокам от них расположились миланский герцог Массимилиано Сфорца и бакинский хан Ибрагим Джеванширов. Хозяин площадки, Михаил Посадник, первый среди равных в новгородском Совете купцов, восседал под самым большим гербом с лицом доброго дядюшки, а вовсе не прожжённого торгаша. Дальше по кругу сидели московский князь Дмитрий Голицын, варшавская княгиня Ядвига Ягеллонка, молодой смоленский князь Кирилл Потёмкин и минский князь Данила Рогволодов. Цепочка сидений продолжалась киевским князем Мирославом Мономаховым в очках с толстыми стёклами, хозяин Эфирнета и новосибирским князем Артуром Светлояровым и Хранительницей Двух Огней Мари-Луиз Текумсе-Дюваль из Детройта. Замыкали круг стамбульский султан Мехмед Дамир, ереванский князь Давид Багратуни, сенатор Рикардо Агирре из Буэнос-Айреса и консул Изабелла Верде, чьим Бастионом правил затворник, которого никто из сидевших в глаза не видел, отчего голос консула, его родственницы, и шёл за голос Вердеполиса.