Из глубины памяти поднималось имя, которое мы с братом не произносили вслух с прошлой жизни.

Возрождённые .

Восемь лет моего правления ушло на то, чтобы выкорчевать эту мерзость. Сотни убитых культистов. Скиты, сожжённые в северных лесах вместе с теми, кто не пожелал из них выйти. Капища, вскрытые и разнесённые по камню. Я был уверен, что сломал им хребет, и числил это среди двух или трёх дел, после которых правитель имеет право сказать себе, что правил не зря. И вот эта гниль поднималась обратно, потому что мой младший брат увидел знакомое слово на свежем снимке из деревни, где ещё неделю назад обитали люди.

— Возрождённые, — испытывая внутреннюю усталость, протянул я вслух.

Брат поднял на меня глаза.

— Возрождённые, — повторил он, мотнув головой. — Помню, я стоял в оцеплении у главного капища и смотрел, как догорают их идолы. Думал, дело сделано. Видно, рано похоронил.

— Ошибались оба, — отозвался я. — Тысяча лет прошла, а культ никуда не делся.

Картинка далёких событий сложилась у меня в голове сама. Кощей не сочинял ловушку с нуля. Тот-кто-за-Гранью просто взял готовую ячейку культа, выпотрошил её и натянул поверх неё свою западню, как ту жёлтую тряпку на фигурку Жнеца. Ведь именно слухами о культе Синеуса и заманили в те тоннели.

— Что ещё там было на стенах? — спросил я.

— Лозунг. — Брат снова затянулся. — Тот же, что мы слышали всю войну. «Возродимся в вечности». Кощей и его не тронул.

На секунду мы оба провалились в общее воспоминание. Этот лозунг я слышал сотни раз — его выкрикивали, идя на копья моей дружины, его шептали под пыткой, его вырезали над входами в свои норы.

Чужой человек принял бы культ Возрождённых за обычных безумцев, молящихся смерти. Они были во сто крат хуже. Они верили в стройную, по-своему безупречную ложь: будто Бездушные — не враги людей, а законные наследники этого мира, а грань между мирами — временная ошибка миропорядка, которую надо стереть. По их догмату подлинное место человека ждало его не здесь, а там, за порогом мира, в иной, уже не вполне человеческой шкуре. Переход покупался службой. Кто гнул хребет на Ту Сторону при жизни, тот после смерти не шаркал безликой падалью, как поднятый чужой волей Трухляк, а удерживал себя целиком, волю, память, обличье, и обретал новую плоть не рабом-обрубком, а доверенным слугой, привилегированным господином.

«Возродимся в вечности» — самый долгосрочный и самый невыгодный договор, какой я встречал. Ни один ростовщик не предлагал условий хуже: плати всей жизнью сейчас, награду, быть может, получишь после смерти, а обжаловать её отсутствие будет уже некому.