К концу жизни я считал, что выжег их подчистую. Главный жрец мёртв, жречество сгинуло следом за ним. Ячейки я выкорчёвывал ещё несколько лет после. Видно, несколько ускользнули.

— Мы их не добили, — подытожил я.

Брат коротко кивнул и снова взялся вертеть самокрутку.

Я опустил взгляд на снимок с костяной фигуркой, и шестилапый Жнец с провалом вместо лица вытащил из памяти другую картину. Мещёрское капище из тех первых лет здесь, в новой жизни. Подземные ярусы, Жнец в центре, костяная фигурка плодородия в нижнем зале. А на холме над капищем — уродливые идолы, полуразвалившаяся постройка и жертвенные ямы, доверху набитые углём и человеческими костями. Я тогда разнёс на холме всё, до последнего истукана, своей глефой, в ярости, которой не стал объяснять Василисе.

— Мещёра, — произнёс я вслух, разглядывая фигурку. — Я тебе рассказывал про это капище в болотах. Тогда я ни с чем его не связал, списал на диких язычников.

— И что теперь думаешь? — Синеус подался вперёд.

— Что язычники были не сами по себе, — я положил снимок поверх остальных. — Когда я разнёс главное капище, какие-то малые побеги уцелели по глухомани. За тысячу лет без головы и без жречества они выродились. Забыли доктрину, растеряли иерархию, скатились в простое идолопоклонство, сохранили одну внешнюю обрядность. Мещёра и была такой ветвью — от того же корня, только усохшей до неузнаваемости.

— Похоже на то, — медленно согласился брат. — Если культ протянул тысячу лет, ветвей могло отколоться много. И не все скатились одинаково.

Вот это и было главным. Я снова раскинул снимки веером по столу и заговорил уже не о прошлом.

— Больше месяца назад Коршунов клал мне на стол доклад. Целые деревни на севере исчезали бесследно. Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Тогда я не увидел в этом культа — просто странная серия пропаж, в которой заподозрил Бездушных, одно из десятка нерешённых дел, и я отложил его в дальний ящик, — я постучал ногтем по фотографии с пустой избой. — А теперь смотрю на эту деревню, как её там, Глухари, и понимаю, что Коршунов докладывал мне ровно об этом. По его сводкам выходило не меньше четырёх точек на севере, и Глухари к ним только добавились, а сколько таких деревень на деле, не знал никто — может, и десятки. Схема везде та же: семьи исчезают разом, ни крови, ни драки, иногда мёртвые собаки у околицы.

— Собак-то за что, — буркнул он. — Ладно, значит, не единичный инцидент, — процедил Синеус, и желвак прошёл у него по скуле, когда взгляд снова упал на кострище с костями. — Целая сеть. Работает под носом у всех и не поднимает шума.