Я молча прикидывал масштаб, и прогноз выходил скверный. Если культ тысячу лет плёл тихую паутину по глухим деревням, тянул к себе отчаявшихся, не переставая вербовать, на руках у них сейчас могли быть не десятки фанатиков в одной точке, а тысячи. Полномасштабная структура, у которой за спиной десять веков выживания, а не банда сектантов, которую разгоняют одним рейдом.

— Вопрос не в том, сколько их, — Синеус наконец остановил вращение сигареты в пальцах. — Вопрос, сидит ли у них наверху Главный Жрец. Настоящая Химера, прошедшая преображение до конца. Если сидит, это уже не горстка деревенских фанатиков…

Слово «Химера» он выговорил ровно, без нажима, и только я знал, что далось ему это не просто. Он сам ведь когда-то был Химерой и лучше любого живущего понимал, на что способна тварь, в которой человеческая воля сплавлена с тем, что лезет из-за Грани.

— Это его партия, — сказал я. — Того-кто-за-Гранью. Псковская ловушка и нынешние деревни — две точки на одной кривой. Между ними тысяча лет, а почерк не сменился ни на волос. Чужие руки, подконтрольный культ, отчаявшиеся внушаемые люди. Лишь бы добиться своего.

— Сволочь умеет ждать, — глухо обронил брат.

— Мы тоже.

Я снова притянул к себе верхний снимок, тот, со словом в глине.

— Одного я так и не понял, — сказал я, придавив пальцем угловатые буквы. — Что такое «Каркоза»? Спирали, Жнец, лозунг — это я читаю с закрытыми глазами. А это слово они изображают чаще прочего, и смысл его я не знал ни в ту войну, ни сейчас.

За всю войну ни один пленный его не растолковал. Глотку себе резали, а молчали именно об этом.

— И я нет, — Синеус качнул головой.

Я думал вслух, глядя на фотографию.

— На имя похоже — только не человека, а места. Они молятся на ту сторону, рвутся отворить туда дверь, а это слово выводят над каждым входом. Сдаётся мне, так зовётся то, что ждёт их за порогом: земля Того-кто-за-Гранью, престол, где он сидит.

Синеус долго молчал.

— Если ты прав, — проговорил он наконец, не сводя глаз со снимка, — то на стене у них не молитва, а адрес.

Что давало это знание на деле, я понимал трезво. Ровным счётом ничего сиюминутного. Мы не знали ни имён современных участников культа, ни где их логово, ни какой цели они служат прямо сейчас. Зато появилась рамка, в которую теперь складывались разрозненные куски и понимание, что на фоне текущего политического кризиса есть куда более опасный и скрытый враг.

Я поднялся и подошёл к тёмному окну, за которым редкой цепочкой горели фонари.

— Глухари будем блокировать Стрельцами. Комнату под избой опечатать, ничего не жечь, не трогать. Фотографии, рапорт, всё по делу — к тебе в личный архив. Информацию передавать только по служебной необходимости. Если у культа есть глаза среди Стрельцов или в Приказах, утечка похоронит всё прежде, чем мы начнём.