Тётку Пётр знал плохо. За всю его жизнь Валентина Борисовна появлялась в Белгороде считаные разы, на семейных юбилеях: тихая женщина себе на уме при громком муже, поздравление, сухой поцелуй в лоб, дорогой и безликий подарок, о котором к вечеру забывали. Он не помнил ни её голоса, ни того, чтобы она хоть раз повысила его. Оставшись с племянником наедине в малой гостиной, где на низком столе стыл никем не тронутый чай, она не стала тратить время ни на любезности, ни на подарки. Села в кресло напротив, аккуратно, с выверенной точностью, и сложила руки на коленях.

— Сними свою кандидатуру, Пётр, подумай о семье — тётка сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела ему в переносицу. — Кровь Юсуповых должна объединиться, а не грызться на потеху черни.

— Вот просто так отказаться от трона? — зло хмыкнул наследник.

— Взамен ты останешься первым в очереди наследования будущей унии, это закрепят бумагой при свидетелях. После нас с Романом всё так и так отойдёт тебе, целое и удвоенное, а не растащенное по боярским карманам. Ты заслуживаешь куда большего, чемодин престол.

Говорила она без сантиментов, и в первую секунду Пётр даже поверил ей. Слова ложились гладко, и та его часть, что вечно голодала по чужому признанию, потянулась было к ним.

Во вторую секунду он услышал главное, и для этого не понадобился ни обширный опыт, ни чужие подсказки: голос тётки не менялся ни на слове «кровь», ни на слове «семья», ни на слове «наследование». Она произносила их той же ровной интонацией, что и «бумага» и «свидетели», словно и родство было пунктом договора. Дома, за отцовским столом, он выучил этот урок раньше букв: когда взрослые заговаривают о семье и крови особенно тепло, значит, сейчас тебя используют. Властью не делятся. Наследников унии Дашковы назначат из собственной крови, а племянника задвинут в сноску к родословной книге, и не получит он ни шиша. Ему предлагали не место в роду, а выход из игры, обёрнутый в родственную заботу.

Внутри поднялась злость и хлынула через край.

— Трон принадлежит мне! — каждое слово он цедил, и воздух в гостиной отяжелел. — По праву рождения. Не тебе, тётя, и не твоему мужу. Отцовское кресло не приданое, чтобы уезжать за твоей юбкой в Воронеж. Я потерял всё. Слышишь? Всё. И не для того я всё потерял, чтобы теперь стоять в очереди за тем, что и так моё.Моё!

Валентина на короткое мгновение отвела взгляд, будто в кресле напротив сидел сейчас не племянник, а кто-то другой, кого она знала гораздо дольше. Пётр принял это за признание своей правоты и выпрямился ещё надменнее. Голос, которым он сейчас говорил, годами ставился перед зеркалом, снятый с отцовских пауз, с отцовского тона, и в минуту, когда понадобилась собственная сила, привычно включилась чужая, заёмная. Сам он этого не услышал.