Можно подумать, без его поблажки наше дело прямо тонуло…

Подавив усмешку, я кивнул. Дмитрий Валерьянович по факту беспокоился, что крупный бизнес может увидеть в падении «Транзит-Содружества» некую злонамеренную расправу, будто бы князь подыгрывает моим интересам. А это уже могло вызвать отток коммерсантов из Бастиона, что плохо для казны.

Выждав, он договорил, не повышая голоса:

— Я безусловно заинтересован в вашей железной дороге и с нетерпением жду, когда она свяжет Москву и Владимир, но всё пройдёт по правилам.

Большего мне и не требовалось: с теми доказательствами, что Стремянников уложил в папку, честный суд закончился бы для графской компании однозначным приговором, а на нечестный рассчитывать не приходилось. Голицын наверняка понимал это не хуже моего, оттого и не набивался в благодетели. О дочери Василисе, гостящей в моём Угрюме, ни он, ни я не обронили ни слова.

Заседание пошло своим чередом, и я сел смотреть на чужую работу глазами командира, что натаскал роту сам, да в бой её не поведёт, пока сержанты справляются.

Защита повела единственную линию, что ей оставалась. Диверсия на дороге — личное помешательство владельца, его частная придурь, а «Транзит-Содружество» как юридическое лицо тут ни при чём и за хозяйское безумие отвечать не подряжалось. Ход был неглуп. Отсеки графа от компании, и московский иск повисает в пустоте, а с ним повисает и весь мой расчёт добить графскую махину через суд. Тогда судебное разбирательство перетекает в плоскость сугубо уголовную, что можно попытаться отбить в Рязани.

Пётр Павлович отразил этот ход играючи. Три вещи он выложил суду, одну за другой, не повышая голоса и не наседая. Приказ разыскать разбирающегося в рельсах инженера граф отдал не за домашним ужином, а в своей конторе, через Жилина, своего помощника, чему нашлись свидетели. Тарифную войну, которой душили дорогу, вела не графская персона, а компания, своими корпоративными решениями, за подписями и печатями начальства. А напоследок мой юрист поднял свидетеля.

Эдуард Исаченко, бывший коммерческий директор «Транзит-Содружества», из тех управляющих, что ушли ко мне, говорил напряжённо, но без тени злорадства, хотя позлорадствовать было над чем. Держался он не обиженным перебежчиком, а человеком, которому попросту опротивело выгораживать чужие грехи.

— Распоряжения по «восточному проекту» проходили в обычном рабочем порядке, — пояснил он суду. — Доводились до исполнителей, как любой другой заказ. Пометки «личная воля графа», — он позволил себе усмешку, — на них не было, ваша честь. Да и откуда ей взяться, если у Виктора Алексеевича попросту не было дел, которые компания не считала бы своими.