Граф скользнул по оперативникам взглядом, каким смотрят на плесень в углу, и проигнорировал вытянувшуюся в струнку фигуру майора. Это демонстративное безразличие хлестнуло больнее пощечины.

Его глаза нашли меня в кресле, затем переместились на склонившуюся над бумагами Варвару. Едва заметный движение головой нам обоим. Он подошел ко мне и склонился к уху. Естественно все замерли, стараясь расслышать каждое его слово. Он демонстративно посмотрел на сыщиков и те, неловко перебирая вещи, создали видимость бурной работы.

— Григорий, — тихо обратился Толстой. — Гонца к Михаилу Михайловичу я отправил.

Он выдержал паузу, оценивая масштаб разгрома.

— На воротах доложили, что сие — предписание Аракчеева. Мои люди не могли не пропустить. Сам понимаешь…

Лицо Селиванова пошло багровыми пятнами. Кажется, он услышал последнее.

Я улыбнулся — впервые за этот час искренне.

— Все в порядке, Федор Иванович, — поднявшись с кресла, я положил руку ему на предплечье. — Не беспокойтесь. Господа просто ищут.

Я понизил голос до шепота:

— Ищут то, чего уже нет. Позже расскажу, чего им тут надобно и почему поиски обречены. Все под контролем.

Я был готов к вопросам. Но моя абсолютная, граничащая с наглостью уверенность сбила графа с толку. В его глазах мелькнуло недоумение, он даже отступил на шаг, словно пытаясь перефокусировать взгляд.

Снова осмотрев поле битвы — вывернутые ящики, вспоротые кресла, книжные завалы — и нас с Варварой, спокойных, как на светском рауте, он вдруг рассмеялся.

Не так, как в карете — до слез и икоты. Это был утробный хохот человека, оценившего всю красоту абсурда. Он смеялся над жалкими попытками запугать нас, над мышиной возней тайной полиции, над всей этой убогой интригой.

Не проронив больше ни слова, он развернулся и, все еще посмеиваясь, вышел. Исчез так же внезапно, как появился.

Майор Селиванов и его свита застыли в ступоре. Они не понимали моего спокойствия, не понимали писанины этой женщины и, главное, не понимали смеха страшного графа. Их мир, стоящий на фундаменте страха, дал трещину, и это пугало их.

Хохот Толстого окончательно доломал волю сыщиков. Обыск, превратившийся в балаган, продлился еще минут десять, но уже по инерции.

— В кабинете все, — наконец процедил майор. — Теперь — остальной дом.

Он явно надеялся на реванш, на случайную находку. Мы спустились вниз. Когда группа намеревалась войти в торговый зал, где в витринах на бархате сияли готовые изделия, я скучным тоном заметил:

— Господин майор. Здесь находятся не мои личные вещи. Это заказы клиентов, включая членов императорской фамилии. Учтите это. Все оценено и находится под учетом.