Удар был рассчитан верно. Поэт пытался свести чудо к банальному сопромату, напомнить о тленности «железяки».

— Ничто не вечно под луной, сударь, — парировал я, сохраняя спокойствие удава. — Мрамор крошится, чернила выцветают, рукописи горят. Но пока есть тепло человеческих рук, этот камень будет отвечать.

Взгляд Вяземского метнулся к моему лицу. Ирония исчезла. На его лице появилось что-то очень похожее на профессиональную ревность.

— Вы опасный человек, мастер Саламандра, — произнес он тихо, для одного зрителя. — Вы вторглись на территорию, где вам не место.

— Неужели? — брови поползли вверх. — Я полагал, у искусства нет границ.

— У искусства — да. Но вы… вы украли у нас, поэтов, монополию на чудо. — Горькая усмешка искривила его губы. — Мы тратим годы, шлифуя рифмы, чтобы заставить сердце дрогнуть. Вы приходите с резцом и добиваетесь того же эффекта за пять минут. Это… жульничество.

Вот оно. Корень проблемы. Я взломал кастовую систему. Технарь, ремесленник доказал, что эмоцию можно спроектировать, рассчитать и собрать, как часовой механизм. Для адепта «божественного озарения» это было святотатством. Десакрализация творчества в чистом виде.

— Берегитесь, Григорий, — добавил он, отступая и возвращаясь к громкому, светскому тону. — Боги ревнивы. Они не любят, когда смертные лезут в их цех по производству душ.

— Приму к сведению.

Вяземский растворился в толпе. Раунд остался за мной, но война явно перешла в новую фазу. Из выскочки я превратился в идеологического врага. Жаль. Я думал мы разошлись бортами на нейтральных позициях.

Времени на рефлексию не дали. Кто-то из гостей распахнул балконную дверь, впуская в душный зал струю морозного воздуха. Температура у столика с «Лирой» резко скакнула вниз. Термочувствительный сплав лепестков среагировал мгновенно: бутон, только что раскрытый от тепла ладоней, дрогнул и начал медленно, с жалобным мелодичным вздохом сворачиваться, прячась от холода.

— Ах! — пронеслось по рядам. — Она чувствует! Ей холодно!

Эффект оказался ошеломительным. Случайность вдохнула в металл настоящую жизнь. Вокруг столика сгущалось пространство. Гости, осмелев, подходили вплотную, и в каждом жадном взгляде читался вопрос: «Что дальше?»

А что я мог предложить? У «Лиры» не было хозяина. Оставить себе? Глупо. Увезти обратно в мастерскую — значит признать вещь цирковым реквизитом. Подарить Вяземскому? Выглядело бы как изощренное унижение, да и не принял бы он.

— Продайте мне его! — выкрикнул молодой офицер.

— Нет, мне! Даю пятьсот рублей!

— Тысячу! — вступила дама в пунцовом.