Митрополит внимательно посмотрел на «Небесный Иерусалим».

— Лишь на необходимость соблюдения процедуры. Прежде чем сей необычный дар будет преподнесен Помазаннику Божьему, он обязан пройти духовное освидетельствование. Церковь не имеет права на ошибку. Вдруг свет этот имеет природу… скажем так, сомнительную? А механика — лишь искусный морок, отвлекающий от молитвенного созерцания?

Тон его оставался безукоризненно вежливым, почти отеческим. Он лишь выражал «глубокую озабоченность» — любимое оружие бюрократов всех времен и народов. Сомнение церковника, столкнувшегося с технологией, которую он не может классифицировать.

— Я распоряжусь о создании особой комиссии, — вынес он вердикт. — В нее войдут лучшие богословы и изографы Лавры. Они всесторонне изучат ваше творение. Обсудят допустимость внедрения механики в сакральное искусство. И вынесут свое авторитетное заключение.

Схема была гениальной в своей простоте. Идеальный капкан, из которого не вырваться. Он не опускался до грубых обвинений в ереси или сомнений в подлинности камней. Напротив, он душил мое творение в объятиях, восхищаясь им до смерти. Он не сказал «нет». Он сказал «подождем». Этот вердикт в исполнении церковной машины хуже отказа — это вечное чистилище для проекта. Мой складень брали в заложники под самым благовидным, железобетонным предлогом — заботой о чистоте догмы.

— А до тех пор, — заключил Митрополит, его взгляд стал колючим, — реликвия останется в стенах обители. В нашей ризнице, под надежным присмотром и охраной.

Переводя на язык коммерции можно сказать: оплата замораживается на неопределенный срок. Комиссия может заседать неделями, утопая в схоластических спорах о природе света, допустимости шестеренок в деле спасения души и каноничности изображения. Благо, скоро им нужно будет что-то вручить Государю, значит времени у них не так уж и много.

Молчание затягивалось. На языке вертелись аргументы об оптике, о законах физики, в конце концов. Но я промолчал. Пытаться объяснить что «божественный свет» — это грамотно выставленный рефлектор, а движение створок — результат работы эксцентрика? Глупость. Любое возражение сейчас будет истолковано как бунт зарвавшегося ремесленника против духовной власти. Как попытка торгаша поставить свои сребреники выше чистоты веры. В этой игре у меня не было козырей.

Передо мной выросла стена Догмы. Гранитный монолит многовековой традиции. В своей гордыне человека двадцать первого века я принес им нечто, опередившее время, — и они, восхитившись, тут же испугались. Испугались открывать этот ящик Пандоры. Если сегодня мы допустим движущуюся икону, что будет завтра? Механическое кадило? Паровой орган на литургии? Мое творение было для них опасной технологической ересью, облеченной в золото и сапфиры. Вызовом их статичному миру.