Они перебивали и перекрикивали друг друга, в этом гвалте не было ни грамма злобы. Эдакий мозговой штурм образца 1809 года.

Взгляд скользнул мимо спорщиков на край верстака. Там, на зеленом сукне, покоилась бездна. Обсидиановый диск казался дырой в пространстве. Он впитал в себя свет, возвращая искаженные, перевернутые отражения спорящих мастеров. Идеальное зеркало. Ни единой матовой проплешины, ни микроскопической царапины, ни «апельсиновой корки».

Они сделали это. Без няньки. Без моих подсказок и пинков. Сами.

Прикрыв дверь так же бесшумно, как открыл, я прислонился спиной к прохладной стене коридора. Мой метод — бросить щенков в воду — сработал. Я заставил их включить голову, превратил исполнителей в творцов. Теперь это команда.

Французский заказ с плеч долой. Но эйфория длилась недолго. Вакуум в голове никуда не делся. Впереди маячили две глыбы: заказ от Екатерины Павловны и, что еще страшнее, проект для Вдовствующей императрицы. А у меня — ни чертежа, ни идеи, ни искры. После всех эмоциональных горок вдохновение отключилось, как перегоревший предохранитель.

Нужен внешний импульс. Катализатор.

Элен? Ее острый ум. То, как изящно она препарировала ситуацию с Варварой, найдя выход там, где я видел лишь тупик. Она была моим камертоном. Живым генератором случайных чисел, который помогал мне настроить собственную оптику.

Решено. Надо ехать. Заодно расскажу о победе, разложу карты на столе. В атмосфере ее странного дома, где сплетались нити всего Петербурга, моя заклинившая мысль могла наконец стронуться с места.

— Иван! Заложить экипаж! — крикнул я, выходя в прихожую.

Улица встретила тяжелым духом оттепели. Весна брала свое, ломая зимнюю блокаду. С карнизов дробно стучала капель, сугробы почернели и осели, напоминая грязные сахарные головы, а по брусчатке, журча, неслись мутные ручьи. Я вдохнул этот воздух полной грудью. Позади, неслышной тенью, вырос Иван. Его внушительная фигура легла темным пятном на мокрые камни мостовой.

Колеса экипажа заскрежетали по влажной брусчатке Английской набережной, останавливаясь у знакомого фасада. Окна, глядящие на свинцовую Неву, слепо чернели. Со стороны внутреннего двора пробивался тусклый, болезненный свет. Салон сегодня не принимал, и тишина, окутавшая всегда оживленный особняк, была необычной.

Я привычно двинулся к боковому входу, ведущему в приватные покои, минуя парадное крыльцо. Стучать не пришлось: старый слуга распахнул дверь довольно быстро. Однако вместо дежурного профессионального радушия на его лице застыла тревожная маска.