Элен медленно отняла руки от лица. Ни кровинки, кожа напоминает пергамент, а в расширенных зрачках плещется ужас.

— Отец.

Я даже перестал дышать. Отец. Призрак екатерининской эпохи, могущественный вельможа, ее создатель и палач в одном лице. Сначала вылепил дочь по своему подобию, закалил характер, а потом, ужаснувшись результату, выбросил из жизни, откупившись деньгами, словно закрыл смету по неудачному проекту. Мне казалось, он доживает век где-то далеко. Просчет. Грубый просчет.

— Вошел… как к себе, — говорила она сбивчиво, глотая окончания, пока я боялся даже вздохнуть, чтобы не сбить настрой этой горькой исповеди. — Я собиралась спать, читала в кресле. Салон закрыт, тишина… И вдруг дверь распахивается настежь. Ни доклада, ни стука. Жана отбросил, вошел с охраной. И вошел, будто хозяин. Будто и не было этих лет изгнания, будто он только вчера вышел за табаком.

Она судорожно сглотнула. Взгляд блуждал по стенам, но она видела сейчас не шелковые обои, а ту мизансцену, что разыгралась здесь пару часов назад.

— Он сдал, Григорий. Очень. Раньше напоминал монолит, скалу. Теперь же… высохший каркас. Дорожный плащ, под ним — я заметила — потертый мундир старого кроя. Опирался на массивную трость, и рука тряслась так, что трость выбивала дробь по паркету. От него несло… тленом. Однако глаза… — Элен передернуло. — Глаза прежние. Он смотрел на меня без раскаяния. Впрочем, пришел он не один.

Пауза затянулась, ей нужно было набрать воздуха в легкие.

— За его спиной прятался мальчик. Совсем кроха, лет шести-семи. Дешевый дорожный костюмчик, вид затравленного зверька, взгляд в пол. Отец положил ладонь ему на плечо и вытолкнул вперед. «Познакомься, Элен, — заявил он. — Это Николя. Мой… сын».

Губы женщины искривила уродливая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

— «Мой сын». Оцени иронию. Незаконнорожденный ублюдок от какой-то дворовой девки. Поздний грех. Живое доказательство того, что даже на краю могилы он продолжает создавать хаос. На мой вопрос «зачем?» он ответил прямо. Старик умирает. Врачи отмерили ему пару месяцев. А приехал он вовсе не каяться, а требовать.

Вскочив с дивана, Элен заметалась по комнате, напоминая тигрицу, запертую в тесном вольере. Я присел в кресло.

— Он припомнил все… и ту ночь, мужа, эшафот, от которого меня уберег. «Я закрыл свой долг, — заявил он. — Твоя свобода и молчание стоили мне состояния и покоя. Теперь время платить по долгам».

Остановившись посреди комнаты, она уставилась на меня.

— Он требует, чтобы после его смерти я взяла мальчишку на попечение. — Голос звучал механически. — Воспитание, свет, будущее — полный пансион. Денег обещал.