Очередная пауза, и снова эта жуткая кривая улыбка.

— Аргумент убийственный: «Он — моя кровь. Следовательно, и твоя. Нравится тебе или нет. Кроме тебя у меня никого не осталось».

Тут она рассмеялась. Звук был лишенным намека на веселье — так лопается перетянутая струна. Смех на грани истерики.

— Никого не осталось! — выкрикнула она. — Вспомнил о дочери! Вспомнил, когда припекло пристроить плод своего блуда! Когда понадобилась элитная гувернантка для бастарда!

Руки Элен то сжимались в кулаки, то бессильно разжимались, пока она вновь начала мерить шагами комнату.

— И он бросил его здесь. Представляешь? В моем доме! — дикий взгляд обвел пространство, словно оно было осквернено. — Заявил: «Оставляю на пару дней. Привыкайте». Развернулся и уехал. Обещал вернуться. Просто ушел, а этот… ребенок остался стоять посреди гостиной, как кукла. Даже не плачет.

Глядя на сгорбленную фигуру Элен, я осознавал истинный масштаб катастрофы. Старик разыграл партию ее унижения. Прошлое, так тщательно замурованное под фундаментом ее блестящего салона, под броней цинизма и маской «черной вдовы», дало трещину.

Человек, отвергший ее как бракованное изделие, боявшийся собственного творения, вернулся. О покаянии, разумеется, речь не шла. Цель визита оказалась прагматичной и циничной: взвалить на дочь свой последний грех, свой стыд, живую, никому не нужную обузу. Просьба позаботиться о ребенке была вершиной айсберга. Главный посыл заключался в напоминании о том, что ты такой же бастард, Элен. Порченая кровь. Ошибка благородного семейства. Элен воспринимала своего брата как прощальную, виртуозную месть отца за то, что она выжила, стала сильнее и пугала его до самой гробовой доски.

Да уж, страсти какие…

— Элен, успокойся, — я встал и подошел к ней, осторожно взял за плечи. — Это ужасно, я понимаю. Но это же не конец света.

Я пытался говорить спокойно и рассудительно, стараясь нащупать в этом хаосе эмоций хоть какую-то точку опоры.

— Мы найдем для мальчика хороший пансион, вдали от Петербурга. Наймем гувернеров. Он получит образование, будет обеспечен до конца своих дней. Тебе не придется даже видеть его, если ты не захочешь. Это же решается, Элен.

Она посмотрела на меня. В ее глазах была такая безысходность, что мои слова показались мне жалкими.

— Решается? — она горько рассмеялась Ее смех прозвучал, как треск ломающегося стекла. — О, Григорий, если бы все было так просто. Ты не понимаешь. Ты не знаешь самого страшного.

Она вырвалась из моих рук. Прошла к камину, где еще тлели угли, и с силой уперлась лбом в холодный, полированный мрамор каминной полки. Было видно, как дрожит ее спина.