Комната была небольшой гостевой спальней, в ней было холодно и неуютно. Пахло пылью. В глубоком кресле у окна сидел мальчик. Он был еще меньше, чем я его себе представил. Светлые, белесые волосы, тонкая шейка, огромные, серьезные глаза на бледном лице. Худой до невозможности. На нем был дорогой костюмчик, но сидел он на нем мешковато, словно с чужого плеча. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. У него был заметен легкий, но постоянный тремор — пальцы мелко подрагивали. Взгляд был апатичным, отсутствующим.

Я подошел и опустился на корточки рядом с его креслом, стараясь двигаться плавно, чтобы не напугать его. Он даже не поднял головы. Было ощущение, будто его мир был сжат до размеров узора на старом персидском ковре, в который он так пристально всматривался.

— Здравствуй, — сказал я как можно мягче. — Меня зовут Григорий.

Он молчал. Его плечи были напряжены, крошечные ладошки сжаты в кулачки. Он был похож на замерзшего воробушка.

— Твой отец сказал, тебя зовут Николя? Красивое имя.

Он чуть заметно кивнул.

Я не стал его больше расспрашивать. Не стал лезть с дурацкими вопросами. Я просто сел рядом, на холодный пол и смотрел, как ювелир, изучающий незнакомый, сложный камень. Я привык видеть то, что скрыто. Различать истинную природу минерала под грубой, неказистой коркой. Видеть внутренние трещины, включения, игру света, которую не заметит обычный глаз.

Я смотрел на неестественно бледную, почти восковую кожу ребенка. У него были тусклые, безжизненные волосы. В огромных, серьезных глазах, в которых не было ни детского любопытства, ни страха, была апатия. Я смотрел на непрекращающийся, мелкий тремор, который заставлял его пальцы подрагивать.

И что-то в этой картине не сходилось.

Я пытался вспомнить все, что знал о наследственных болезнях. «Порча крови», «проклятие» — это все слова для темных, суеверных барышень и романов ужасов. За ними всегда стояла какая-то физиология. Но те болезни, о которых я читал, — хорея, эпилепсия, — они проявлялись иначе. Более резко, более… определенно. А здесь было что-то другое. Словно из этого ребенка день за днем, капля за каплей, вытягивали жизнь.

Вошла Элен и я попросил ее оставить нас. Она колебалась, ее глаза были полны страха, но в моем взгляде она, должно быть, прочла нечто, что заставило ее подчиниться. Она тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем с мальчиком. Комната погрузилась в тишину. Я не торопился, просто сидел рядом. Пусть привыкнет к моему присутствию. Я достал из жилетного кармана небольшую вещицу — отполированный до зеркального блеска шарик из гематита, который я использовал для проверки баланса и начал молча перекатывать его между пальцами. Тяжелый, идеально гладкий шар ловил тусклый свет из окна, и по его поверхности пробегали темные блики.