Прошла минута, другая. Я заметил, как мальчик, не поворачивая головы, искоса, украдкой, следит за движением шарика. Его апатия была не абсолютной. Это была защитная броня, под которой тлело слабое детское любопытство.

— Хочешь подержать? — спросил я тихо.

Он не ответил, но его взгляд прикипел к моим рукам. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянул ему шарик. Его пальчики были холодными. Он неуверенно, двумя руками, взял гематит, и я внимательно рассмотрел, как мелко и непрерывно дрожат его руки. Слишком постоянный тремор, и ритмичный для простого озноба. Он попытался сжать шарик, но тот был слишком гладким, его ослабевшие, не слушающиеся пальцы не могли удержать его. Шарик выскользнул и упал на ковер.

Мальчик вздрогнул всем телом и испуганно посмотрел на меня, ожидая, видимо, крика или ругани.

— Ничего страшного, — сказал я спокойно, поднимая шарик. — Он тяжелый и вертлявый. У меня самого поначалу из рук выскальзывал. Скажи, а где вы жили с отцом? В большом, теплом доме?

Он отрицательно качнул головой.

— В большом, да, но старом. За городом. Там… сыро. И темно.

— Наверное, скучно было одному? — продолжал я расспросы, опуская шарик в раскрытую ладонь. — Чем ты там занимался, когда отец уезжал?

Этот вопрос впервые вызвал в нем что-то похожее на живую реакцию.

— В солдатики играл, — сказал он чуть громче, в голосе прозвучала почти гордость. — Много. Целая армия. Гусары, кирасиры… Оловянные. Отец покупал на ярмарке. А я их плавил иногда. Над свечкой. Новых делал. Пушки.

На краю сознания вертелась интересная мысль.

— Здорово, — сказал я. — Настоящий мастер. Наверное, вся комната в твоих солдатиках. А воду пили, верно, из колодца?

Он на мгновение задумался, вспоминая.

— Да. Она невкусная была.

Складывающаяся в голове картина была настолько дикой, настолько чудовищной в своей простоте, что мой разум отказывался в нее верить. Я отгонял от себя эту догадку. Это было бы слишком просто. И слишком страшно.

Я смотрел на темные круги под глазами, и вдруг заметил еще одну деталь. Его губы. Они были какими-то блеклыми, а вот десны… у самых корней молочных зубов казались темнее, чем должны быть. Почти синюшными. Но при тусклом свете из окна я не мог быть уверен. Мне нужно было больше света. И мне нужно было, чтобы он открыл рот.

И как это объяснить ребенку? Еще такому нелюдмому?

— Знаешь, Николя, — сказал я мягко. — Моя работа — делать красивые вещи из камней. И я знаю один секрет. У каждого человека во рту тоже есть камни. Белые. Зубы называются. И по ним можно многое узнать о человеке. Покажи мне свои. Я тогда смогу многое о тебе рассказать, чего ты не знаешь.