— С тобой все так, Элен, — ответил я так же тихо. — Это называется человечностью. Она иногда просыпается в самые неподходящие моменты.

Она медленно повернулась ко мне. Напряжение, державшее ее тело в стальных тисках последние несколько часов, отступило. Элен выглядела смертельно уставшей. Она прошла к дивану и опустилась на него, уронив голову на подушки.

На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Я сел в кресло напротив, не говоря ни слова. Я не лез с утешениями, просто был рядом, давая ей возможность прийти в себя, давая тишине залечить первые, самые страшные раны. Она победила свой главный страх. Но любая победа в такой войне оставляет после себя выжженную землю в душе.

В какой-то момент она подняла на меня глаза. В них было легкое недоумение.

— Постой, Григорий… — произнесла она. — Ты сказал тогда… там, в той комнате, когда я была не в себе. Что-то про императрицу. Про титул. Я не совсем поняла. Что ты имел в виду? При чем здесь это?

Вот уж никогда не пойму женщин. Вот как она пришла к этому вопросу, когда в душе был такой раздрай?

Я подошел к столу и разложил на нем большой лист. Я помню где она хранит письменные принадлежности. Взял в руки авторучку.

— Сядь поближе, Элен. Я покажу.

Она с любопытством подошла и встала у меня за спиной.

— Ты боялась «порчи» и угасания рода, — начал я, не глядя на нее. — А теперь подумай, кто у нас в Империи является абсолютным символом обратного? Символом здорового, сильного, вечно процветающего рода?

— Императрица, — почти беззвучно ответила она.

— Именно. И я подарю ей гимн ее роду.

Перо заскользило по бумаге, и на глазах у Элен начал рождаться эскиз.

— Это будет настольная композиция. Либо часы, либо иной нужный в быту атрибут. «Древо Жизни», — я вывел название. — В основании — массивный кусок уральской яшмы. Он будет символизировать русскую землю. Из этого камня будет «расти» дерево. Ствол и ветви — из чеканного золота и платины.

Элен подалась вперед, ее взгляд был прикован к моим рукам.

— А листья… — я начал рисовать их, объясняя на ходу. — Каждый лист будет сделан из тончайшей пластины и покрыт слоем зеленой эмали.

— Зачем так сложно? — спросила она.

— Чтобы они жили, — ответил я. — Если рядом с композицией зажечь свечи, тепло от них заставит пластины изгибаться. Листья на дереве начнут медленно, едва заметно «трепетать», колыхаться, как от теплого ветра.

Она ахнула.

— Но и это еще не все. На ветвях будут плоды.

Я нарисовал несколько бутонов.

— Это будут механические бутоны. Или не бутоны, нужно обдумать эту концепцию. Суть не в этом. Лепестки — из рубинов, сапфиров, изумрудов. И внутри каждого, — я сделал паузу, — будет спрятана миниатюрная, написанная на эмали, копия портрета одного из детей или внуков Марии Федоровны.