Я посмотрел на Беверлея.

— А вы, доктор, будете его наблюдать. Фиксировать все изменения: уменьшение тремора, возвращение аппетита, просветление в глазах. Это же уникальный случай для науки! Вы сможете написать об этом целый трактат! Вы станете первым в мире, кто описал и, возможно, излечил эту хворь!

Беверлея окончательно заразился азартом исследователя. Предложение стать первооткрывателем и вписать свое имя в историю медицины, — для него это было подарком судьбы. Хотя уверен он и по моему случаю еще не все написал.

— Я согласен! — без колебаний ответил он. — Безусловно, согласен! Мы начнем немедленно! Это будет величайший эксперимент!

Элен слушала быстрый, деловой обмен репликами двух людей, которые только что, на ее глазах, из ничего создали план спасения. Ужас, терзавший ее, отступал под напором науки, логики.

Она согласилась на все. И проблему с отцом ей надо будет решить. Уверен она уже готовит речь для него. Или же наоборот, вылечив ребенка, она отомстит папаше. Не понять мне женскую логику. Главное, она согласилась на нашу с Беверлеем идею. Остальное — будем решать по мере поступления.

Беверлей уехал почти сразу. Он действовал с энергией полководца, начинающего кампанию. Он лично, с почти отцовской заботой, укутал сонного Николя в тяжелую медвежью доху, бормоча что-то о необходимости немедленно составить диету и подготовить подробнейшие инструкции для прислуги в поместье. Он увозил свой научный трофей и надежду на бессмертие в анналах медицины.

Элен проводила их до самых дверей. Я остался один, прислушиваясь к удаляющимся шагам, к хлопку входной двери, к скрипу колес кареты. Когда она вернулась, это была уже другая женщина.

Она вошла беззвучно. Ужас, искажавший ее черты, ушел. Но на его месте была какая-то пустота что ли. Она подошла к креслу, где только что сидел мальчик, и остановилась. Ее рука нерешительно поднялась и осторожно коснулась вмятины, оставленной на бархате его маленьким телом. Она погладила ткань, словно гладила его светлые, растрепанные волосы.

— Я должна его ненавидеть, Григорий, — сказала она тихо, не оборачиваясь. Голос ее был лишенным всяких эмоций, и от этого звучал страшновато. — Он — живое напоминание о предательстве моего отца. Об унижении. Он — символ всего того, что я пыталась выжечь из своей памяти каленым железом. Он — бастард, плод греха, который принесли и бросили на мой порог, как ненужного щенка.

Она замолчала, ее пальцы сжались на подлокотнике.

— Я должна чувствовать к нему отвращение. Брезгливость. Но я смотрела на этого маленького, испуганного зверька с глазами старого, замученного человека, и… мне его жаль. — Она произнесла это слово с каким-то горьким, злым удивлением. — Жаль до боли в груди. До тошноты. Что со мной не так? Почему я не чувствую того, что должна?